Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

Она опираясь на руку пожилой, сурового вида женщины в темном платье — повитухи, надо полагать. А следом за ними, словно из-под земли, вынырнула знакомая тощая фигура нашей смотрительницы Матрены Игнатьевны.

Она что-то живо и подобострастно говорила барыне, та кивала, не замедляя шага. Зрелище было и впрямь странное: особы такого круга не появлялись в наших стенах.

Хм, она привезла с собой повитуху, стало быть, она нуждалась лишь в помещении. Выходит, барыня рожала в тайне от близких. Ох, права Дарья, затевается что-то нехорошее…

Вскоре они уже были в палате.

Барыня держалась надменно, даже когда у неё начались схватки, и её накрыли родовые муки. Повитуха Акулина была совершенно невозмутимой и лишь кивала мне, указывая, что подать. Смотрительница же то и дело сюда наведывалась, и каждый раз шептала мне на ухо:

— Ну что, как барыня? Ни в чем недостатка нет? Смотри у меня, Вяземская, чтобы все было как надо!

Ее беспокойство казалось неестественным, показным. Она явно выслуживалась перед барыней, и мне это совсем не нравилось…

Роды были трудными и долгими. И вот, наконец, после очередного усилия, раздался тот самый, долгожданный детский крик.

— Мальчик, — коротко и бесстрастно объявила Акулина, принимая младенца.

Я выдохнула с облегчением, готовая помочь обмыть дитя. Но повитуха даже не позволила мне к нему прикоснуться! Она тут же приказала мне уйти и до утра здесь не появляться.

Последнее, что я запомнила — это взгляд барыни, брошенный на сына. И то был не взгляд матери. В её глазах я не увидела ни любви, ни тревоги — лишь тягостная усталость и безразличие, граничащее с отвращением. Будто она смотрела не на ребенка, а на обузу, от которой вот-вот будет свободна…

Глава 4

На душе у меня было неспокойно. Сердце ныло, предчувствуя беду. Не могла я забыть тот ледяной, безразличный взгляд барыни. И приказ Акулины — не появляться до утра. Но что они там задумали?!

В конце концов я не выдержала. Сделала вид, что пошла принести воду, а сама, крадучись, зашла в палату.

Там было уже прибрано. Барыня, бледная как полотно, спала, а ребенок… его нигде не было! Я бросилась к кровати, на которой спала роженица, затем поискала глазами люльку… ничего! Ни детских вещей, ни пеленок… такое ощущение, что мальчонки здесь и вовсе никогда не было.

В панике я кинулась шарить по всем углам, будто искала не младенца, а котенка. Даже под стол заглянула! Но от ужаса я будто сошла с ума, не могла трезво мыслить.

И тут меня полоснула страшная догадка… В памяти сразу же всплыл подобный случай, который произошел не так давно в соседнем уездном городишке.

Неудивительно, что от таких мыслей у меня на спине проступил холодный пот, а в ногах появилась странная слабость.

— Акулина Ивановна! — бросилась я к повитухе, которая в следующую секунду зашла в палату с крайне невозмутимым видом. — А где младенец?!

Но старуха даже глазом не повела, прошла мимо меня, как ни в чем не бывало. Но потом она все же соизволила бросить мне через плечо:

— Преставился, родимый. Слабеньким уродился. Ну что ж, Бог дал, Бог и взял…

С моих глаз словно бы спала пелена. Я вспомнила Катюшу, которую смотрительница сплавила на тот свет за её длинный язык. Себя тоже припомнила. Я ведь поплатилась за то же самое: не смогла стерпеть того, что гадюка Матрена Игнатьевна обворовывала сирот в нашем приюте. А теперь еще и это!

Не помня себя, я вылетела из палаты, но тут же замерла как вкопанная…

Навстречу мне вышагивала на редкость довольная смотрительница. Настолько довольная, что у меня пальцы сами по себе сжались в кулаки.

— Вот вы где! — вырвалось у меня, дрожащим от ярости голосом. — Душу загубили, младенца невинного! Грех на душу приняли, Матрена Игнатьевна! Но я этого так не оставлю!!

Смотрительница аж попятилась от моего натиска. Её глаза, маленькие и злые, забегали, а щеки затряслись словно студень. Она воровски оглянулась по сторонам и… вдруг набросилась на меня так, что от неожиданности я аж попятилась.

— Вяземская! — зашипела она, тыча в меня костлявым пальцем. — Опять ты со своими бреднями! Ты как заноза в глазу, как кость в горле! Да я тебя сама на каторгу упеку! Небось, это ты к роженице ночью лазила! Вот пойду сейчас к полицмейстеру и скажу, что это ты дитя извела! Свидетельница у меня есть, Акулина подтвердит! Не отвертишься!

Несмотря на весь ужас, я сразу смекнула — блефует. О какой полиции может идти речь?! Барыня явно рожала тут тайком, без мужа, без огласки. Кричать им о случившемся на весь город — себе дороже.

В то же время я Матрену Игнатьевну хорошо знала. Раз она такое сказала, значит, решила разделаться со мной окончательно. То ли в тюрьму упрячет меня по навету, то ли еще чего придумает. Но мне тут больше нельзя оставаться.

— Врете вы всё, — тихо, но твердым голосом заявляю я. — Никуда вы не пойдете, боитесь вы огласки. Я же вас насквозь вижу…

Дальше я уже ничего не помню. Знаю только, что смотрительница кричала мне вслед, но я её уже не слушала. Ноги сами несли меня прочь. В мозгу стучало лишь одно: нужно уносить ноги из этого адского дома, пока меня не упекли куда-нибудь по ложному доносу.

Я пулей выскочила из больницы и понеслась по темной осенней улице.

Узкая, мощеная дорога тонула в непроглядной тьме, и лишь тусклые пятна света от уличных фонарей дрожали на мокром булыжнике.

Не успела я завернуть за угол, как нос к носу столкнулась с Дарьей, которая спешила со всех ног в больницу.

— А я к тебе на выручку… — выдыхает та, а у самой глаза бегают так, будто она боится чего.

— На выручку? — Я враз забываю о своих проблемах. — Тебе самой бы кто помог! А у тебя-то что случилось?

Дашка испуганно оглянулась.

— Я тут такое видела… Матрена Игнатьевна сверточек передавала, Машке своей, прихлебательнице. А в свертке в том ребеночек был, я слышала как тот плакал. Голодный небось! Машка его в охапку, да в ночь — и была такова. Бежала, словно черт за ней гнался!

У меня екнуло сердце.

Значит, живой, не убили! Просто от него избавились, как от ненужной вещи.