Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард

Орхидея неистовствовала. Сначала она отвергала подкормку, так что мне понадобилось промыть ее струей фторальдегида. Затем она стала испускать ультразвуковые колебания, что неизменно влекло за собой бесчисленные жалобы всех окрестных собачников. А под конец она попробовала разрушить свой резервуар резонансным ударом.

Шум в магазине стоял невообразимый, так что я чуть было не решил усыпить все растения, а потом разбудить по одному – сущий кошмар, если учесть, что у меня было восемьдесят резервуаров, – когда вся эта какофония вдруг стихла до едва слышного шелеста.

Я оглянулся и увидел, что в магазин явилась вчерашняя женщина с золотистой кожей.

– Доброе утро, – сказал я. – Похоже, вы пришлись им по вкусу.

Комплимент ей явно польстил, и она засмеялась.

– Здравствуйте. А что, они вели себя дурно?

Черный пляжный халат придавал более нежный и мягкий тон ее коже, но я не мог оторвать взгляда от ее глаз. Их густо затеняли широкие поля шляпы, и все-таки – они буквально сияли!

Покачивая своими фантастическими бедрами, она направилась к вазону с гибридными папоротниками и остановилась, не отрывая от них взгляда. Папоротники потянулись к ней, их голоса завели страстную мелодию.

– Разве они не прелестны? – негромко сказала она, поглаживая листья пальцами. – Им так нужна любовь. – Низкий тембр голоса, хрипловатый, похожий на шорох разворошенного прохладным бризом песка, превращал ее речь в музыку.

– Я только что прибыла в Алые Пески, – продолжала она, – и в моем номере мертвая тишина. Возможно, если бы я приобрела цветок, пусть даже один, я бы не чувствовала себя так одиноко.

Я не мог оторвать от нее взгляда.

– Разумеется, – ответил я сухо, с сугубо деловым видом. – Любите что-нибудь яркое? К примеру, этот болотный самфир с Суматры? Высокородное меццо-сопрано, он того же стручка, что и Прима Белладонна с Вагнеровского фестиваля в Байройте[1].

– Нет, – сказала она, – у него слишком равнодушный ко мне вид.

– Может быть, подойдет вот эта лютневая лилия из Луизианы? При умеренной подаче сернистого газа она исполняет прелестные мадригалы. Сейчас я покажу, как это делается.

Она меня не слушала. Сложив ладони, словно на молитве, шагнула к прилавку с Паукообразной Орхидеей.

– Как она прекрасна… – произнесла женщина. Взгляд ее был прикован к пышным усикам, желто-пурпурным, свисающим из чашечки испещренного алыми полосками цветка.

Я тоже подошел к прилавку и включил усилитель. Орхидея тут же ожила. Листья стали яркими и упругими, чашечка цветка набухла, лепестки туго натянулись. Орхидея издала несколько резких отрывистых звуков.

– Она прекрасная, но недобрая, – сказал я.

– Недобрая? – повторила женщина. – Нет, всего лишь гордая.

Подойдя поближе, она заглянула в огромную чашку цветка, дрожавшего от гнева. Орхидея затряслась еще сильнее, шипы на стебле угрожающе изогнулись.

– Осторожно, – предупредил я. – Она ощущает даже самые слабые звуковые колебания.

– Тише! – Женщина подняла ладонь. – Похоже, она хочет петь.

– Это лишь тональные обрывки, – объяснил я. – Настоящую музыку она не исполняет. Я ее использую исключительно как камертон для…

– Послушайте! – она схватила меня за руку и крепко сжала.

И тут голоса всех моих растений слились в единый хор, однако один голос, самый сильный, перекрывал их. Поначалу он был тонок и пронзителен, как флейта-пикколо, потом звук запульсировал, приобрел глубину и, наконец, вырос до мощного баритона, поведшего за собой весь хор.

Никогда прежде я не слышал пения Паукообразной Орхидеи и вот теперь внимательно прислушивался к ней. Внезапно я ощутил что-то вроде легкого солнечного ожога и, оглянувшись, увидел, как пристально смотрит на растение женщина. Кожа ее буквально раскалилась, а глаза полыхали. Орхидея тянулась к ней, чашечка цветка была вскинута, листья напоминали окровавленные клинки.

Я быстро обошел резервуар и включил подачу аргона. Орхидея заскулила, и в магазине снова поднялся чудовищный гам: общий диссонанс оборванных нот и голосов, срывающихся с верхних «до» и «ля». Но вскоре все успокоилось, и тишину нарушал только едва слышный шелест листьев. Женщина оперлась на край емкости, перевела дыхание, кожа ее потускнела, глаза угасли. Все еще тяжело дыша, она спросила:

– Зачем вы ее выключили?

– Извините, – ответил я, – но у меня здесь товара на десять тысяч долларов, а такая буря эмоций на дюжину тональностей вполне способна погубить иные цветы. Большинство моих растений не предназначено для исполнения опер.

Она следила, как из чашечки цветка сочится газ, как один за другим обвисают листья, бледнея на глазах.

– Сколько она стоит? – спросила женщина, расстегивая сумочку.

– Орхидея не продается, – ответил я. – По правде сказать, я сам в толк не возьму, как это она сумела взять такие октавы…

– Тысячи долларов хватит? – спросила она, не сводя с меня глаз.

– Нет, – повторил я. – Без нее я не смогу настраивать другие растения. И потом, – добавил я, силясь выдавить улыбку, – орхидея погибнет спустя десять минут после того, как ее вытащат из оранжереи. Да и все эти баллоны с трубопроводами будут странно выглядеть в вашем номере.

– О да, – согласилась она и неожиданно улыбнулась в ответ. – Я повела себя глупо.

Бросив последний взгляд на орхидею, женщина не торопясь направилась к секции с произведениями Чайковского, весьма популярными у туристов. Прочитала первую попавшуюся этикетку:

– «Патетическая симфония». Я ее возьму.

Я упаковал скабию, уложил в коробку буклет с инструкцией, по-прежнему не сводя с покупательницы взгляда.

– Не переживайте вы так, – засмеялась она. – Я никогда не слышала ничего подобного.

Я не переживал. Тридцать лет жизни в Алых Песках поневоле сужают кругозор.

– Надолго вы сюда? – полюбопытствовал я.

– Сегодня у меня первое выступление в клубе «Казино», – ответила она, добавив, что ее зовут Джейн Кирацилидис и она певица оригинального жанра. – Почему бы вам не прийти на мой концерт? – предложила она, и в глазах зажглись шаловливые искры. – Начало – в одиннадцать часов. Возможно, вам понравится.

На концерт я пришел. На следующий день Алые Пески уже полнились слухами. Джейн прогремела на всю округу. После концерта триста зрителей клятвенно заверяли друг друга, будто слышали все что угодно: от ангельских хоров под музыку небесных сфер до вульгарного свинга. Сам я относился к этому гораздо спокойнее, возможно, потому что мне приходилось слышать слишком много поющих растений. Однако теперь я знал, откуда взялся скорпион на моем балконе.

Тони Майлз услышал на концерте «Сент-Луи-блюз» в исполнении Софи Такер, а Гарри – Си-минорную мессу Баха-отца. Оба они заявились в магазин и, пока я занимался цветами, изливали на меня свои впечатления.

– Восхитительно! – кричал Тони. – Как это у нее получается? Можешь сказать?

– Гейдельбергская партитура! – исходил на восторг Гарри. – Подлинная, грандиозная… – Он презрительно глянул на цветы: – Ты не мог