Огонь с небес - Роман Смирнов

башню, сбоку. «Четвёрка» замерла, задымила, но не загорелась. Экипаж полез наружу из люков, как тараканы из щелей. Кисельков открыл огонь из курсового пулемёта. Короткая очередь, потом ещё одна. Тараканы перестали двигаться.

— Десять, — сказал Усов. — Или одиннадцать, я сбился.

— Одиннадцать. — Колобанов считал. Профессиональная привычка.

Связь ожила — голос Сергеева, хриплый, возбуждённый:

— Командир, у меня гусеницу порвало! Снаряд попал в ленивец. Стою, но двигаться не могу.

— Стреляй с места. Пехота прикроет.

— Понял!

— Сколько у тебя?

— Двоих положил. «Тройки», обе.

Тринадцать. Тринадцать танков на двоих он и Сергеев. Усович и Ласточкин держали фланги, стреляли меньше.

Бой продолжался. Колобанов потерял счёт времени минуты слились в одну бесконечную ленту, состоящую из выстрелов, попаданий, команд, ударов по броне. Немцы лезли и лезли, как муравьи на сахар, и он давил их одного за другим, и конца этому не было видно.

А потом он увидел её. Зенитка. 88-миллиметровая, на крестообразном лафете, с длинным тонким стволом. Её выкатывали на прямую наводку четверо расчёта, в касках, пригибаясь. Выкатили, развернули, опустили ствол. Полтора километра. Далеко для танковой пушки, но для «ахт-ахт» — рабочая дистанция.

8.8 cm FlaK 37 В музее зенитной артиллерии Туусула, Финляндия. Применялось три модификации FlaK 18/36/37.

— Никифоров, назад! Быстро!

КВ попятился — медленно, неуклюже. Зенитка выстрелила — Колобанов увидел вспышку, услышал свист. Снаряд прошёл мимо, ударил в стену дома за ними. Кирпичи брызнули во все стороны.

— Товарищ капитан! — Кисельков. — Ласточкин!

Колобанов глянул в перископ. КВ Ласточкина стоял в пятидесяти метрах позади, прикрывая левый фланг. Стоял — и горел. Из башни валил дым, чёрный, густой. Люк механика открылся, кто-то полез наружу — полез и упал, и лежал на броне, и одежда на нём горела.

— Ласточкин, ответь! Ласточкин!

Тишина. Только треск пламени и далёкий грохот зенитки.

Колобанов сглотнул. Четверо. Ласточкин, его наводчик, заряжающий, радист. Четверо мгновенно, одним снарядом. Восемьдесят восемь миллиметров пробивали КВ в лоб. Он это знал теоретически. Теперь знал практически.

— Отходим. Все отходим. Сергеева на буксир.

Они уходили медленно, отстреливаясь. Немцы не преследовали — улица была завалена их танками, горящими, дымящими, мёртвыми. Колобанов считал: тринадцать на его и Сергеева. Усович доложил ещё один, «тройка», на фланге. Четырнадцать. Четырнадцать немецких танков — четырьмя КВ, один из которых теперь догорал на мостовой.

Пехота Егорова отходила следом перекатами, прикрывая друг друга. Колобанов видел их в перископ — серые фигуры, перебегающие от укрытия к укрытию. Меньше, чем было. Намного меньше.

Они вышли к перекрёстку, где утром начинали. Сергеев на буксире, его КВ тащил Усович. Гусеница болталась, скребла по асфальту. Колобанов остановился, вылез из люка, огляделся.

Минск горел. Не весь западные кварталы, промзона, привокзальная площадь. Дым поднимался столбами, сливался в одно серое облако, закрывавшее небо. Город умирал, и он видел эту смерть, и ничего не мог сделать.

Егоров подошёл без папиросы, без шуток. Лицо в копоти, рукав гимнастёрки порван, на щеке кровь, не его, чужая.

— Сколько осталось? — спросил Колобанов.

— Шестьдесят три. Из ста двадцати.

Шестьдесят три. Значит, пятьдесят семь убиты или ранены. За полтора часа. Колобанов кивнул. Что тут скажешь?

— Раненых в тыл. Остальные со мной. Мы ещё не закончили.

Они держались до вечера. Немцы перегруппировались, подтянули подкрепления, пошли снова уже осторожнее, уже зная, что их ждёт. Колобанов менял позиции, бил из засад, отходил, снова бил. Три КВ против… он уже не считал, сколько танков у немцев. Много. Достаточно, чтобы задавить числом. Но они не давили боялись. После утреннего разгрома боялись.

К шести вечера пришёл приказ: отход. Общий. Минск оставлен. Армия уходит к Борисову, к Березине. Колобанов прочитал приказ, сложил бумажку, убрал в карман.

— Никифоров. Заводи. Уходим.

— Куда, товарищ капитан?

— На восток. Куда же ещё.

Они шли через ночной Минск — три КВ, один на буксире. Улицы пустые, тёмные; только пожары освещали путь, багровые отсветы на стенах домов. Иногда попадались люди — солдаты, беженцы, раненые. Шли на восток, все на восток. Великий исход.

На выезде из города, уже на рассвете, они наткнулись на немцев. «Четвёрка» — одна, отбившаяся от своих, потерявшаяся в переулках. Выскочила из-за угла, прямо перед КВ Колобанова. Командир высунулся из люка, увидел и лицо его изменилось. Колобанов видел это лицо в перископ: молодое, испуганное, с открытым ртом.

— Усов.

— Вижу.

Выстрел. Попадание. «Четвёрка» вспыхнула, как спичка. Командир исчез в люке, но люк уже не открылся башня горела, внутри что-то взрывалось, и Колобанов отвернулся, потому что смотреть на это было незачем.

Они вышли из города на рассвете. Колобанов остановил танк, вылез на броню. Достал гвоздь обычный, ржавый, подобранный где-то в руинах. Начал царапать на башне. Одна звёздочка, вторая, третья… Двенадцать. Двенадцать его личных, без утреннего.

Усов высунулся из люка, посмотрел.

— Красиво, товарищ капитан.

— Красиво, — согласился Колобанов. — Только Ласточкина не вернёшь.

Усов помолчал. Потом сказал:

— Не вернёшь. Но и немцам эти танки не вернуть.

Колобанов кивнул. Посмотрел на запад туда, где догорал Минск.

— Поехали, — сказал он. — Нас ещё ждут.

КВ заурчал, дёрнулся, пополз по дороге на восток. Три танка — один на буксире, — рота пехоты, шестьдесят три человека. Всё, что осталось.

Глава 2

Березина

Тимошенко не спал вторые сутки. Время превратилось в кашу, в которой отдельные события плавали, как куски мяса в солдатском котелке: совещание, звонок, донесение, снова звонок, снова донесение. Иногда чай, горький, остывший. Иногда папироса, последняя в пачке, потом новая пачка, потом снова последняя. Сон нет, сна не было. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить. Штаб переехал в Борисов ночью, в колонне из трёх машин, без огней, по дороге, забитой отступающими войсками. Грузовики, подводы, пехота всё это тянулось на восток бесконечной лентой, и Тимошенко смотрел на эту ленту из окна «эмки» и думал, что она похожа на кровь, вытекающую из раны. Страна кровоточила, и он был врачом, который не мог остановить кровотечение только замедлить.

Борисов встретил их тишиной. Странной, неестественной тишиной города, из которого ушла половина жителей. Улицы пустые, окна тёмные, только собаки бродили по дворам брошенные, одичавшие, с голодными глазами. Штаб разместился в здании райкома двухэтажном, кирпичном, с портретом Сталина в вестибюле. Портрет висел криво, и кто-то