Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.

— Понял, — сказал я.

— И всё?

— И всё. — Помолчал. — Я рад, что не поедешь.

Она кивнула. Не улыбнулась — но что-то в лице было.

— Пойду, — сказала она. — Просто хотела сказать.

— Провожу до угла?

— Проводи.

Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.

— Ну, — сказала она.

— Ну.

Мы стояли. Мимо проехал троллейбус — окна жёлтые, полный.

— До завтра, — сказала Ирина.

— До завтра.

Она пошла. Я постоял, посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл обратно к отделу.

Думал о том, что она могла сказать это по телефону. Не пришла бы — ничего бы не изменилось. А пришла — значит, хотела видеть. Просто видеть, без повода.

Это было важно.

Вечером дома Нина Васильевна варила суп из фасоли — запах стоял по всей коммуналке. Геннадий был на кухне — сидел на табурете, читал «Вечерний Краснозаводск». Трезвый.

— Алёша, — сказала Нина Васильевна, — садись. Скоро готово.

Я сел. Геннадий кивнул мне — просто, как сосед соседу.

— Чего нового в газете? — спросил я.

— Да ничего. — Геннадий перевернул страницу. — Пленум был. Урожай выше прошлогоднего.

— Как всегда.

— Как всегда.

Мы помолчали.

— Сын у меня, — сказал Геннадий, не глядя от газеты. — Пашка. Школу заканчивает в этом году.

— Куда после?

— Не знаю. Он говорит — в армию. А я думаю — в техникум бы. Рано в армию, пусть специальность сначала.

— Правильно думаете.

— Он меня не слушает.

Он сложил газету, посмотрел на меня.

— Не слушают они нас, Алёша. Твоё поколение — ещё слушало, наверное. А они — нет. Другие.

Я промолчал. Моё поколение. Он думал, что мне двадцать шесть. Двадцать шесть здесь — это одно, а у меня за спиной было сильно больше. И поколение моё — не его, а совсем другое, которое он не знал и не узнает.

— Каждое поколение так говорит, — сказал я. — Что следующее не слушает.

— Может быть.

Нина Васильевна поставила тарелки. Суп был густой, с мясом — фасоль, морковь, лук, кусочки говядины. Хлеб чёрный, нарезанный толсто.

Мы ели молча. Геннадий ушёл к себе, поблагодарив. Мы остались с Ниной Васильевной вдвоём.

— Устал? — спросила она.

— Не очень. День обычный был.

— Пропавшего нашёл?

— Нашёл.

— Живого?

— Живого. Пьяного.

Она кивнула.

— Хорошо. Я утром подумала — если мёртвого привезут, тебе тяжело будет.

— Почему тяжело?

Она подумала.

— Ты молодой опер. Смертей видел, конечно. Но каждая — отдельная. Привыкнуть нельзя. Я знаю, что говорю.

Муж её. Следователь. Я знал это из предыдущих разговоров — коротко, вскользь. Больше она не рассказывала.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— Что?

— Спасибо за ужин.

— Пустяки.

Она убрала тарелки. Я сидел, смотрел в окно. Снег за стеклом опять пошёл — слабый, ровный.

— Иди, отдыхай, — сказала она. — Завтра тоже день.

— Завтра тоже.

Я пошёл к себе.

В комнате было прохладно — батарея слабо грела. Я включил настольную лампу, сел на кровать. Достал из-под матраса тетрадь.

Открыл на последней странице. Вчерашняя вырезка — аккуратно вложенная, не приклеенная. Воронов А. М., 1975 год, завод имени Орджоникидзе, несчастный случай.

Я смотрел на неё минуту. Потом закрыл тетрадь, убрал обратно.

Взял чистый лист. Сел за стол.

«Хорьков Юрий Аркадьевич, — записал я. — Тридцать с небольшим. Три года на товарной станции. Судим — последняя отсидка закончилась около трёх лет назад. Знает район. Молчаливый. Прямой. Не заискивает. Потенциальный информатор по уголовной среде».

Посмотрел на запись. Добавил: «Ковпак — кличка собаки, в честь партизана. Дед воевал у Ковпака».

Это была деталь. В моей работе деталь — это точка опоры. Если однажды Хорь замкнётся, будет молчать, — эта деталь поможет мне найти, за что зацепиться в разговоре.

Я положил лист в папку, которую держал отдельно — не в тетрадь с вырезкой, а в обычную канцелярскую, в ящике стола. Там же были короткие заметки про Митрича, про Нечаева, про Петрухина, про участковых. Маленькая картотека в голове и на бумаге — своя.

Погасил лампу. Лёг.

За окном шёл снег.

Ночью я проснулся — не от чего-то конкретного, просто проснулся. Посмотрел на часы — три. За окном было тихо. Снег, видимо, перестал — не слышно было даже того лёгкого шелеста, который бывает, когда он падает на подоконник.

Я лежал, смотрел в потолок. Думал о конверте.

Зимин знал. Знал, что я — не Воронов. Или знал, что Воронов — не тот, за кого его принимали. Разница была важная. Первое значило — он меня раскусил. Второе — он что-то знает о настоящем Вороновe А. М. 1975 года, чего я не знаю сам.

Вырезка была послана не как угроза. Угроза выглядела бы иначе. Она была послана как — сигнал. «Я знаю. Я здесь. Работаем дальше».

Работаем дальше.

Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра — вторник. Кража на Кировой, отчёты, мелкие дела. Обычный день после большого.

Заснул.

Вторник был серым.

Я проснулся в семь, позавтракал с Ниной Васильевной — молча, она ещё не до конца проснулась, я тоже. Пошёл в отдел.

До обеда — рутина. Догонял бумажки, звонил по Кировой в райотдел соседнего города — запрашивал информацию по одному подозреваемому. Написал рапорт по Наумову, сдал. Горелов сидел напротив, работал над своим.

В одиннадцать зашёл Петрухин.

— Воронов.

— Что?

— Тебя Маша на коммутаторе спрашивает. Жалоба пришла — с Пушкинской. Кто-то почтовые ящики вскрывает.

— Какой адрес?

— Дом семнадцать.

— Сейчас.

Я пошёл.

Дом на Пушкинской — старый, трёхэтажный, довоенный. Парадная с двумя ступенями, деревянная дверь с облупившейся краской. Я вошёл. В подъезде пахло кошками и подгоревшей кашей.

Почтовые ящики висели на стене слева от входа — железные, зелёные, с номерами квартир. Шесть штук — по две на квартиру. Три из них были взломаны: петли выворочены, крышки болтаются.

Я осмотрел. Работа грубая — отвёрткой или монтировкой. Не профессионал — хулиган, возможно подросток. Не в первый раз такое вижу.

Жалобу подавала жительница первого этажа, квартира два. Я постучал.

Открыла женщина. Лет пятидесяти