Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Дело №1979. Том 2

Глава 1

Утро понедельника началось с тишины.

Я проснулся раньше будильника — в шесть двадцать. В коммуналке было тихо так, как бывает только зимой, когда снег за окном поглощает все звуки. Я лежал минуту, слушал эту тишину. Потом встал, подошёл к окну.

Снег.

Настоящий, зимний. Он шёл всю ночь и сейчас ещё шёл — мелкий, ровный, без ветра. Двор был засыпан — скамейка, козырьки подъездов, голые ветки тополей. Первый утренний прохожий — женщина с сумкой — оставляла за собой цепочку следов. Остальное было белым и нетронутым.

Я стоял и смотрел. Думал: вот и зима.

Вчера был конверт. Вырезка 1975 года — маленькая заметка о несчастном случае на московском заводе. Воронов А. М., молодой рабочий. Мой паспорт, мои документы — его имя. Его тело.

Я принял это вчера — как принимают важную информацию. Без паники. Просто — теперь знаю. Кто прислал, я догадывался. Что он хотел этим сказать — пока неясно. Но если Зимин решил дать мне знать, что знает, — значит, и дальше будет давать знаки. Игра продолжается. Просто теперь я понимаю правила чуть лучше.

Тетрадь с вырезкой — под матрасом. Я проверил рукой, не глядя. На месте.

Оделся. На кухне Нина Васильевна уже была. Сидела за столом с кружкой чая и тонкой книгой. Посмотрела на меня, когда я вошёл.

— Снег видел?

— Видел.

— Ночью пошёл. Я слышала через окно — такая тишина стала, сразу понятно.

Я налил чай. Хлеб, масло. Простой завтрак — привычный уже.

— Будете выходить сегодня?

— Нет. В доме всё есть. Зачем.

Я ел. Она читала. За окном продолжал идти снег.

— Примета есть, — сказала она, не поднимая глаз от книги. — Первый снег лежит — будет ранняя весна.

— Хорошая примета?

— Никакая. Просто примета.

Она перевернула страницу.

Я доел. Оделся в коридоре — зимнее пальто, шапка, сапоги. Сапоги у меня теперь нормальные — через Митрича, через Семёныча на рынке, две недели назад. Хорошие сапоги, на всю зиму.

На улице было морозно — не сильно, но после ноябрьской слякоти ощутимо. Минус семь, может быть. Снег под ногами скрипел. Я шёл и думал, что вот — первая зима здесь. Моя первая зима в этом городе.

В горотделе в семь пятнадцать было пусто — только дежурный у входа.

— Воронов, рано ты.

— Тихо было дома. Решил прийти.

— Нечаев в восемь. Пока посиди.

Я поднялся в кабинет. Горелова ещё не было. Петрухин тоже — он у нас поздняя птица, всегда впритык к планёрке.

Я сел за свой стол, включил лампу. На столе лежала пачка неразобранных бумаг — рутина за прошлую неделю. Начал разбирать. Методично, без спешки.

За окном серело. Снег прекращался — к планёрке, видимо, разойдётся.

В семь пятьдесят пришёл Горелов. Посмотрел на меня.

— Снег? — спросил он.

— Снег.

— Хорошо. Я люблю, когда зима по-настоящему. В слякоть работать тяжело — вся грязь ходит по городу.

Он снял пальто, повесил. Сел за свой стол. Налил чаю из общего чайника.

— Как Аня, дети?

— Нормально. Мишка заболел вчера — горло. Аня думает, завтра не пустит в школу.

— Ничего серьёзного?

— Нет. Нам бы так, — усмехнулся он. — Тридцать семь и пять — повод не идти.

Я улыбнулся.

Нечаев на планёрке был в форме — необычно для понедельника, обычно он ходил в штатском. Значит, что-то официальное ожидается.

— Подняли зарплаты участковым, — сказал он между делами. — Письмо из управления. На двенадцать рублей в среднем.

Петрухин хмыкнул.

— А нам?

— А нам — в следующем году, — сказал Нечаев. — Когда покажем результат.

Дальше пошли дела. Мне — два: кража из магазина на Кировой, четвёртый раз за квартал, и заявление о пропавшем с Заречной.

— Из барака? — спросил я.

— Из барака. Жена Наумова пришла вчера вечером. Муж не вернулся с работы в пятницу. Три дня нет.

— Пьёт?

— Пьёт. Но раньше возвращался всегда.

— Посмотрю.

— Иди, проверь. Горелов, у тебя своё — разберись с драки в общаге швейной. И с рынком — там опять жалуются на цыган.

Планёрка закончилась. Я взял дело Наумова — тонкая папка, заявление жены, больше ничего, — и пошёл на Заречную.

Барак номер четырнадцать оказался длинным одноэтажным строением — деревянным, с покатой крышей, с десятком дверей вдоль фасада. Из труб шёл дым. Перед каждой дверью — своя дорожка, свой замёрзший умывальник, свой топор, воткнутый в чурку.

Наумова открыла сразу, как будто ждала.

— От милиции?

— Да. Воронов.

— Заходите.

Внутри — одна комната, разделённая занавеской. Печка, стол, две кровати, этажерка с посудой. Чисто. Бедно, но чисто.

Наумова — лет сорока, худая, с красными от недосыпа глазами. Сидела напротив меня, комкала в руках платок.

— Валька ушёл на работу в пятницу утром, — говорила она. — Как обычно. На завод, в первую смену. С завода не вернулся. Я в субботу пошла к ним — говорят, был, работал, ушёл в три. Больше не видели.

— Он пьёт?

— Пьёт. Но трезвый всегда возвращался. И на работу всегда выходил.

— Денег много брал с собой?

— Получка была в пятницу. Полторы сотни примерно. Он всегда мне отдавал почти всё — оставлял себе рубль-два.

— Родственники в других городах?

— В Куйбышеве — брат. Но они не общаются лет пять. Поссорились из-за чего-то.

— Знакомые, к кому он мог зайти в городе?

Она помолчала.

— Есть одна. Зинка, на Привокзальной. Он туда ходит иногда. Когда… — она не договорила.

— Когда запивает?

— Да.

Я записал адрес. Привокзальная, дом двенадцать, квартира пять.

— Проверю, — сказал я. — Если появится сам — сразу сообщите в отдел.

Она кивнула. Проводила меня до двери.

— Вы думаете, что с ним?

— Скорее всего, у Зинки и сидит. Не первый раз, я понимаю.

— Не первый.

Я вышел.

К Зинке я не пошёл сразу. Решил сначала зайти на товарную станцию — она была в конце улицы, метрах в трёхстах. Раз уж я здесь, можно познакомиться с тамошними. Сторожа, стрелочники — это люди, которые знают район. Когда кто-то пропадает