Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Пошёл.

Сторожка товарной станции была небольшим кирпичным домиком у самых путей. Дверь прикрыта, но не заперта — внутри было слышно, как кто-то возится.

Я постучал и вошёл.

В сторожке было тепло — печка топилась. Большая собака лежала у печки — кавказская овчарка, кажется, или помесь. Подняла голову, посмотрела на меня, но не залаяла.

За столом сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Невысокий, сухой, жилистый. В ватнике, в валенках. Пил чай из эмалированной кружки. На руках у него — наколки. Старой школы, выцветшие, точечные.

Увидел меня, не встал. Просто смотрел.

— Здравствуйте, — сказал я. — Воронов. Угро.

— Хорьков, — сказал он. Не добавил ни «здравствуйте», ни «чем обязан». Просто назвался.

— Юрий?

— Юрий Аркадьевич. Хорь — это так зовут.

— Можно присесть?

Он кивнул на табурет у стены. Я сел.

Собака не шевелилась. Я посмотрел на неё.

— Не укусит, — сказал Хорь. — Ковпак. Спокойный.

— Ковпак — в честь партизана?

— В честь. Мне дед рассказывал про него в детстве. Дед воевал с ним вместе.

Это было первое, что он сказал длиннее двух слов. Я запомнил.

— Я по делу, — сказал я. — Наумов Валентин Петрович, из барака номер четырнадцать. Ушёл с работы в пятницу, не вернулся. Вы работаете здесь рядом. Не видели?

Хорь подумал.

— Видел.

— Когда?

— В пятницу, около пяти. Шёл мимо станции. В руке — сетка с бутылкой. Мимо моей сторожки прошёл.

— Куда шёл?

— К Привокзальной, похоже. Не в сторону барака, а в обратную — к центру.

— Один?

— Один.

— Потом возвращался?

— Нет. — Хорь отпил чай. — Я до десяти был здесь, потом сменился. Назад не проходил.

Я записывал. Хорь смотрел на то, как я пишу.

— Жена сказала — он иногда к одной женщине ходит. Зинка, Привокзальная, двенадцать. Слышали?

— Слышал. — Хорь хмыкнул. — Зинка — баба известная. К ней не он один ходит. Сидит там, наверное, третий день. Получку пропивают вдвоём.

— Адрес точный знаете?

— Первый подъезд, второй этаж, налево. Дверь обитая чёрным дерматином — не перепутаете.

Я кивнул. Встал.

— Спасибо.

— Не за что.

Я пошёл к двери. У двери остановился.

— Хорьков.

— М?

— Вы местный?

— Местный. С рождения.

— Здесь, на станции, давно работаете?

— Три года. С последней отсидки.

Он сказал это просто. Без вызова, без стыда — просто информация. Я кивнул.

— Понятно, — сказал я. — Спасибо ещё раз. Если что — заходите.

— Заходите, — ответил он.

Я вышел.

Зинка открыла не сразу — минуты через три. Приоткрыла на цепочке, посмотрела одним глазом.

— Чего надо?

— Милиция. Воронов. Наумов здесь?

Пауза. Потом:

— Нет.

— Открывайте, пожалуйста. Не для дела — жена беспокоится.

Она подумала. Сняла цепочку.

Наумов сидел на кухне — в майке, небритый, с потухшими глазами. Перед ним — стакан, пустая бутылка на подоконнике, ещё одна рядом, початая. Пахло перегаром, табаком, немытым телом.

Он поднял на меня глаза. Узнал, что милиция, — по форме под пальто. Не испугался — слишком был пьян, чтобы пугаться.

— Наумов.

— Я.

— Три дня вас нет дома. Жена с ума сходит.

Он молчал. Зинка стояла в дверях, скрестив руки.

— Я его не держу, — сказала она. — Пришёл сам, пил сам. Хочет — пусть идёт.

— Идёте? — спросил я.

Наумов посмотрел на стол, на бутылку. Потом на меня.

— Пойду.

— Одевайтесь.

Он встал, пошатнулся, но удержался за стол. Пошёл в коридор. Я подождал, пока он наденет пальто, шапку — медленно, с трудом попадая в рукава. Деньги — я видел в кармане пиджака на стуле — он забрал. Немного осталось. Рублей тридцать из ста пятидесяти.

Мы вышли.

На улице он остановился, глотнул воздуха.

— Холодно.

— Холодно. Пошли.

Мы шли медленно. До барака было минут двадцать пешком — он не был готов идти быстро. Я не торопил.

На середине пути он сказал:

— Не рассказывайте ей про Зинку.

— Она знает.

— Знает?

— Сама адрес дала.

Он замолчал. Шёл, смотрел под ноги.

— Я завязываю, — сказал он через минуту. — В понедельник. Завтра. То есть сегодня.

Я посмотрел на него. Не стал комментировать. Слышал это от других — не раз.

Мы дошли до барака. Я постучал в дверь.

Наумова открыла. Посмотрела на мужа. Посмотрела на меня.

— Спасибо, — сказала она мне. Не ему.

Я кивнул. Наумов прошёл в дом, ни на кого не глядя. Я развернулся.

— Воронов, — окликнула она.

— Да?

— Вы хороший человек.

Я не нашёлся, что ответить. Просто кивнул ещё раз и пошёл.

В отдел вернулся к обеду. Написал рапорт — коротко: пропавший найден по месту нахождения, возвращён в семью, криминальных обстоятельств нет. Закрыл дело.

Горелов посмотрел.

— Быстро ты.

— Повезло.

— Не повезло. Работаешь.

После обеда поехали с ним на Кировую — тот самый магазин. Обычное дело: три бутылки коньяка со склада, четвёртый раз за квартал. Кладовщика опросили, продавцов опросили. Подозрение на одного из грузчиков, но без доказательств. Оставили на потом.

К пяти вернулись в отдел.

Ирина пришла в пять тридцать.

Я сидел один в кабинете — Горелов уехал домой, Петрухин ещё с обеда где-то пропал. Дежурный крикнул снизу:

— Воронов, к тебе!

Я вышел на лестницу. Ирина стояла внизу, в пальто, шапка в руке. Снег на плечах — пошёл опять, я не заметил.

— Привет, — сказала она. — Можно на минуту?

— Сейчас.

Я спустился. Мы вышли на улицу — в отделе говорить неудобно, все слышат.

— Мимо шла, — сказала она. — Зашла на минуту.

Это была неправда. Прокуратура была на другом конце улицы, «мимо» не получалось. Я не стал уточнять.

— Что-то случилось?

— Нет. — Она посмотрела на меня. — Хотела сказать тебе одну вещь.

— Слушаю.

Она помолчала, собираясь.

— Мне предложили командировку. В Ленинград, в прокуратуру. На три месяца. Опыт, стажировка.

— Поедешь?

— Нет. Я сказала — нет. Ещё вчера.

— Почему?

Она чуть улыбнулась — редко у неё это было.

— Ты уже второй, кто спрашивает «почему». Первым был руководитель. Я ему сказала — не хочу. Он не поверил.

— А мне?

—