Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

Я слушал и смотрел в окно. За окном падал снег — мелкий, ровный, как с утра. Краснозаводск был тихим — в будний вечер все сидели по домам. Только дальний гудок тепловоза с товарной станции прошёл через двор и растаял в снегу.

Я подумал: вот — мой день. Утро со снегом. Пьяный в бараке, сторож со станции. Ирина на углу. Суп из фасоли. Ящики на Пушкинской, Валя с чаем. Митрич у печки. И сейчас — Паустовский вслух.

Маша в той жизни. Я ей редко читал вслух. Всё хотел, всё откладывал — «завтра, завтра». Не было завтра.

Здесь — есть.

Нина Васильевна читала. Я слушал.

За окном шёл снег.

Глава 2

Среда началась с оттепели.

Снег за ночь не шёл, и к утру температура поднялась — может быть, до нуля. Всё в городе подтаяло — крыши, карнизы, ветки. Капало с козырьков подъездов, с фонарных столбов. Тротуары стали скользкими — тонкий лёд под тонким слоем воды.

Я проснулся в шесть сорок. Лежал, слушал, как капает с подоконника. Думал: ранняя весна, как сказала Нина Васильевна. Но это была ещё не весна — ложная, на два-три дня. К выходным снова станет морозно, снег опять пойдёт. Я знал это по ощущению — или думал, что знал.

Встал. Оделся.

На кухне Нина Васильевна возилась с примусом — керогаз коптил, она его регулировала.

— Опять барахлит, — сказала она, не оборачиваясь. — Надо фитиль менять.

— Починю вечером.

— Починишь?

— Починю.

Она посмотрела на меня.

— Ты говоришь, будто на самом деле собираешься.

— Собираюсь.

— Хорошо. Тогда принесу фитили с работы.

Она варила кашу. Я сел, налил чай.

Сегодня был день, в который я ничего особенного не планировал. Рутина, отчёты, может быть, выезд на Кировую, если появятся зацепки. Простой день после двух насыщенных.

Но я ошибался.

В отделе я был в семь двадцать. Горелов пришёл в восемь без пятнадцати, уже с запахом валокордина — Мишка, видимо, ночью температурил.

— Как дети? — спросил я.

— Мишка получше. Танька теперь кашляет. По очереди, как положено.

— Сочувствую.

— Ничего. Аня справляется.

Планёрки в этот день не было — Нечаев уехал в управление, в райцентр, по каким-то делам. Мы с Гореловым разбирали бумаги.

В девять в кабинет заглянул Петрухин.

— Воронов.

— Что?

— Митрич просил передать, чтобы ты к нему заглянул. Если будет время.

— Когда сказал?

— С утра. Пришёл к дежурному, оставил тебе.

Я кивнул.

Митрич не присылал просьб зайти просто так. Если он просил — значит, у него было что-то конкретное. Я подумал, что пойду после обеда — доделаю бумаги и пойду.

Но проработал я недолго. В десять появилась ещё одна мысль — я увидел её в рапорте по Наумову, который перечитывал перед сдачей в архив. В строке «место работы пропавшего»: завод «Красный металлург», слесарь сборочного цеха.

Завод «Красный металлург».

Громов был там куратором до своего ареста. Громов сейчас сидел. Завод продолжал работать.

Я знал завод — заходил туда несколько раз по делам Громова прошлым летом. Но о его истории до семидесятых годов — ничего не знал. И вдруг подумал: а что было до Громова? Он же там не с первого кураторского дня. Кто был до него? Кого он сменил? В какой обстановке?

Я отложил рапорт. Подумал минуту. Потом встал.

— Пойду к Митричу, — сказал я Горелову. — Он звал.

— Когда вернёшься?

— К обеду.

— Угу.

Я вышел.

Митрич сидел в своей каморке во дворе ЖЭКа — топил печку. В этот раз — трезвый, собранный. Пиджак на плечах, под ним свитер. Книгу — тот же том Чехова с закладкой — закрыл, когда я вошёл.

— Воронов. Быстро.

— Петрухин передал.

— Садись.

Я сел на табурет. Он налил чай — чёрный, крепкий, без церемоний.

— Я тут подумал, — сказал Митрич. — Вчера, после того как ты ушёл. Про Валю, про Хоря, про то, что ты начинаешь — как бы сказать — расти.

— Расти?

— Не в смысле возраста. В смысле — набирать людей, становиться здешним. — Он отпил чай. — И подумал: есть одна вещь, которую я тебе летом не досказал. Теперь, может, время рассказать.

Я насторожился.

— Слушаю.

Он закурил. Папироса, спичка долго тлела — он прикуривал медленно, как будто тянул время. Погасил, бросил в пепельницу.

— Ты помнишь, я летом тебе говорил про мужика, который уехал с завода «Красный металлург»? В семьдесят четвёртом?

— Помню.

— Я сказал — уехал внезапно. Больше ничего.

— Было больше?

— Было. — Митрич выдохнул дым в сторону. — Он не уехал. Он исчез. И через три недели его нашли в лесу — мёртвого.

Я сидел неподвижно.

— Почему тогда не сказали?

— Потому что Громов был на свободе. Ты в нём тогда только разбирался. Сказать про того мужика — значит дать тебе ниточку, за которую ты бы полез. А Громов в то время мог тебя убрать, если бы понял, что ты копаешь глубоко. Я боялся за тебя.

Он посмотрел на меня. Я смотрел на него.

— Сейчас Громов сидит. Теперь можно. Думаю, ты найдёшь концы.

— Рассказывайте, — сказал я.

Митрич рассказывал не спеша — двумя приёмами, между которыми курил и пил чай.

— Мужика звали Потапов. Алексей Ильич. Инженер с «Красного металлурга» — тот самый завод, который Громов курировал из горкома. Громов в горкоме давно сидит, не первый год — но систему через завод выстроил с семьдесят четвёртого. До того просто согласовывал бумаги. Потапов работал там с пятидесятых. Хороший инженер, опытный.

— В каком цехе?

— В техническом отделе. Не на производстве, а в бумагах — спецификации, расчёты, документация. Тот, кто знает все бумаги завода.

Я кивнул.

— В семьдесят четвёртом, осенью, — продолжил Митрич, — он стал странно себя вести. Это мне жена его говорила — потом, через год. Она была соседкой моей родственницы, я её знал. Стал нервный, молчаливый. Дома — пил, хотя раньше не пил. На работу ходил, но — как будто под гнётом.

— Что-то случилось?

— Он что-то нашёл в документах. Что именно — не говорил жене. Только обмолвился: «Ильин знает». Ильин — его