Дело №1979. Том 2 - Павел Смолин

— Воронов, милиция. Вы Валентина Серафимовна?

— Я. Заходите.

Я вошёл. Квартирка маленькая — одна комната и кухня. Чисто, много салфеток на всём, герань на подоконнике. Кот спал на стуле.

— Садитесь, — сказала она. — Чайку?

— Если вам не сложно.

— Сложно, да не очень.

Она поставила чайник. Достала чашки, варенье в маленькой хрустальной вазочке, сахар кусками.

— Валя я, — сказала она. — По-простому. Валя-почтальонша — так меня в городе зовут. Двадцать восьмой год на почте. Этот участок — мой.

— Давно?

— С шестьдесят четвёртого. Пятнадцать лет.

Пятнадцать лет одного участка. Это человек, который знает всё.

Она разливала чай, говорила:

— Так вот, милок. Ящики эти, на Пушкинской семнадцать, — они уже третий раз за этот год вскрываются. В марте было, в июле — и вот сейчас. Каждый раз в одно и то же время — между двенадцатью и двумя, когда я развезла почту и ушла. Кто-то за мной следит. Ждёт, пока положу и уйду, — и лезет.

— Что пропадает?

— Вот в этом и странно. Деньги никто не кладёт в ящики — это понятно. Газеты не трогает. А письма — берёт. Не все — выборочно. Из ящика номер три, квартира три — берёт каждый раз. Из ящика номер пять — тоже.

— Что за квартиры?

— Третья — Семиглазовы, муж-жена, старички. Письма получают от сына — он в Архангельске служил, теперь работает там же, женился. Пишут регулярно.

Она отпила чай.

— А пятая — квартира Осипа Марковича. Он учитель, в школе на Горького. Один живёт. Ему тоже письма приходят — из разных мест, не одного.

Я насторожился. Учитель, получающий письма из разных мест. Это могло быть интересно. Или могло быть ничем.

— Какие города?

— Ой, разные. Ленинград часто. Москва была. Киев. Ташкент один раз.

— Ленинград — от кого?

Она посмотрела на меня. Глаза у неё были живые, внимательные. Я понял — она знает больше, чем говорит. И знает, что я заинтересовался.

— Не помню фамилию отправителя, — сказала она. — Женская, вроде. Не наша фамилия — еврейская, кажется.

— Гинзбург?

Она задумалась.

— Может быть. Может быть, и Гинзбург. Не поручусь.

Я записал. Карандашом, не ручкой — так, чтобы можно было стереть потом.

— Валентина Серафимовна.

— Валя, я сказала.

— Валя. Вы мне очень помогли. Я подумаю, как разобраться с ящиками. Может быть, засаду поставим — вряд ли, но думать буду.

— Думайте.

Она помолчала. Отпила чай.

— А ты, милок, — сказала она, — зайди ещё как-нибудь. Просто так, за чаем. Я на Пушкинской семнадцать, первый этаж. Мне одной скучно — муж умер в семьдесят третьем, дети в Ленинграде. Я с котом и с людьми на участке разговариваю. А ты, видно, человек слушающий.

Я посмотрел на неё.

— Зайду.

— Ты хороший парень, Воронов. Я это вижу. Мне Митрич про тебя говорил — мы с ним с войны знакомы, он в моей сестры муже служил.

— Мир маленький.

— Краснозаводск маленький.

Я допил чай. Встал.

— Спасибо за чай.

— Заходи.

— Зайду.

На улице я постоял у подъезда, смотрел на снег. Пушкинская, семнадцать. Валя-почтальонша. Митрич знает её со времён войны. Знает, что я буду ходить.

Два человека за два дня. Хорь — уголовная линия. Валя — почтовая. Оба — случайно, по текущим делам. Оба — подошли сами, дали понять, что открыты.

Это не случайно.

Я шёл в отдел и думал: либо я просто замечаю то, что было всегда, — потому что созрел. Либо — кто-то подкладывает мне людей. Митрич? Возможно. Он всех знает. Он мог сказать Вале: «Будет заходить опер, хороший. Если пригодится — помоги». Он мог сказать то же самое и другим.

Или — шире. Зимин.

Я не знал. Но ощущение было — что я не один в этом городе. Кто-то рядом работает, не объявляясь, и ровняет под меня почву.

Это было и хорошо, и тревожно одновременно.

Вечером я пошёл к Митричу.

Он сидел в своей каморке, топил печку. Один. Книгу закрыл, когда я вошёл.

— Воронов. Второй раз за три дня. Что-то у тебя срочное?

— Не срочное. Просто зашёл.

— Садись.

Я сел. Он налил чай.

— Митрич.

— М?

— Валю-почтальоншу знаете?

Он посмотрел на меня. Усмехнулся в усы.

— Знаю.

— Вы ей про меня говорили?

— Говорил.

— Зачем?

Он пожал плечом.

— Она хороший человек. Ты хороший человек. Хорошие люди должны знать друг друга в нашем городе. А что?

— Так вот — пришла жалоба с её адреса. Я познакомился с ней сегодня.

— Совпадение.

— Совпадение?

— Совпадение. — Он отпил чай. — Я её на тебя не наводил. Просто сказал, что есть в отделе молодой опер, нормальный, если что — можно доверять. Она сама запомнила. Когда надо стало — вспомнила.

Я кивнул.

— А Хорь?

— Какой Хорь?

— С товарной станции. Хорьков.

— А. — Митрич подумал. — Этого я не знаю лично. Слышал — у него репутация тихого. С волей ходит. Ментов не любит, но нормальных — не трогает. Ты нормальный. Он это увидит, если не увидел уже.

Я смотрел на Митрича.

— Спасибо.

— За что? — Он пожал плечом. — Я в этом городе тридцать лет работаю. Всех знаю. Кого — лично, кого — через людей. Ты пришёл — я тебе помогаю. Это не одолжение. Это — как положено.

— Как положено кому?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:

— Старым. Тем, кто жил уже. Молодым надо помогать. Без этого город не стоит.

Я ничего не сказал. Сидел, пил чай.

Снаружи шёл снег.

Домой я вернулся около девяти. Нина Васильевна сидела на кухне — читала. Паустовский, кажется. Я узнал обложку — она на той неделе начинала.

— Алёша.

— Да?

— Чаю?

— Пил у Митрича. Спасибо.

Она кивнула. Отложила книгу.

— Хотите, почитаю вслух? — спросила вдруг. — Я одна читаю — скучно иногда. А вслух — оно как-то иначе.

— Читайте.

Я сел напротив. Она открыла книгу, нашла нужное место, начала читать.

Это был рассказ о Мещёре. Про озеро, про лес, про человека, который живёт рядом и