Рассвет русского царства. Книга 9 - Тимофей Грехов

— Где он сейчас? — я подался вперед. — Он участвовал в битве? Погиб?

— Нет, — ответил сотник. — Когда ваши пушки ударили по ливонцам, а Дмитрий Исакович поскакал своих удерживать… Нильс не стал ждать конца. Я сам видел, как он с двумя своими людьми во весь опор ускакал в сторону города.

Сотника увели обратно, и я попросил Семена распорядиться покорить пленников. Судя по тому, как ел сотник, они всё это время сидели голодными.

Когда они вышли я долго сидел в темноте.

Нильс Васса… он слишком вовремя оказывается в ключевых точках истории.

— Васса… — прошептал я. — И кто ты, блядь, такой???

Глава 2

На третий день наша огромная рать, без малого тридцать три тысячи человек, начала сворачивать шатры.

При этом пять сотен воинов под командой уже довольно-таки преклонных лет владимирского боярина, которому гордость не позволила сидеть дома, остались на Шелони. Их задачей было охранять раненых и сторожить пленных, чтоб не разбежались. В нескольких километрах был овраг, где содержали пленников. А наверху дежурили с луками и арбалетами неменьше семидесяти-восьмидесяти человек. И насколько я знал, пока попыток к бегству никто не предпринимал.

Просто… смысл? Кормят, поят и пообещали, когда война закончится, не холодить. А то, что их расселят по матушке Руси, тут уж ничего не поделаешь… Как кто-то сказал в древности: « горе проигравшим».

Перед тем, как сесть в седло, я медленно обошел лазаретные шатры. На соломе лежали люди, перевязанные более-менее чистыми бинтами. Матвея я поставил старшим, а на военном совете объявил, что если будут мешать моему ученику, то их воинов он лечить не станет.

А то ишь выискались ухари! Решили мне свои порядки навести и безродного Матвея даже чуть было не побили по приказу угадайте кого! Ну конечно же костромского боярина. Это уже даже становилось неинтересным, потому как если что-то происходило, то из десяти случаев в восьми обязательно торчат уши людей из этого города.

Хотел бы я сказать, что я не верю в приметы… вот только пожив в 15 веке я понял, что они неспроста взялись.

В общем, тогда на помощь Матвею пришёл владимирский воевода. И пообщавшись с ним, решил, что лучшей кандидатуры по управлению лагерем с ранеными я не найду.

Когда я вошёл в шатер, Матвей возился у стола, вскрывая загноившуюся рану. Я посмотрел со стороны, как он это делает. И в принципе, остался доволен работой. Когда он попросил Федора наложить пару швов, разумеется, оставляя отверстие для дренажа, повернулся ко мне.

Я не стал ходить вокруг, да около, и перешёл к делу.

— Держи их в тепле, — я указал на ряды ратников. — Меняй повязки, как только пропитаются насквозь. Если начнется жар, пои отваром коры ивы. Не жалей запасов.

— Всё сделаю, господин, — ответил Матвей.

Для ухода за больными я приказал оставить двадцать холопов, так что моему ученику не придётся думать о том, где взять чистые бинты и самому бегать за водой и рубить дрова, чтобы кипятить воду.

Фёдора же я забирал с собой. Впереди ждал Новгород, и его навыки там потребуются ничуть не меньше.

Закончив с лазаретом, я направился к своему новому скакуну. Это был тот самый конь, на котором я сражался с дружиной Борецкого. Стоило мне вставить ногу в стремя, как он дернулся, всхрапнув и попытавшись укусить меня за колено.

— Ты охренел? — удивился я. — Совсем инстинкт самосохранения потерял?

И конь так выразительно посмотрел на меня, что мне показалось что он услышал угрозу и проникся.

Тем не менее, когда мы поехали, при каждом резком звоне металла конь нервно прядал ушами и косил глазом, норовя резко забрать вправо. Я натянул поводья, заставляя его подчиниться.

Тоска по Бурану кольнула в груди… мой старый конь понимал меня с полудвижения, а эта норовистая скотина требовала постоянного контроля.

Колонна растянулась на многие версты. Дорога на север оказалась гораздо лучше тех непролазных топей, по которым мы тащились к реке. Почва здесь была суше, а колеи не такими глубокими. И все же постоянный скрип расшатанных колес, треск ломающихся деревянных осей и ругань возниц сопровождали нас на каждом дневном переходе.

К исходу первого дня марша, когда передовые отряды только начали разбивать стан, со стороны северного тракта показалась процессия. Примерно два десятка всадников неспешно приближались к нашему лагерю. Впереди, на длинном древке, трепыхался белый лоскут холстины.

Семён, как всегда оказавшийся рядом в нужную секунду, осадил коня и указал рукой вперед.

— Дмитрий, — произнес он. — Похоже, новгородцы к нам пожаловали. Под белым знаменем идут.

Я не стал торопиться. Выезжать к ним навстречу означало показать свою заинтересованность, а мне требовалось противоположное. Пусть видят, что московский воевода никуда не спешит. Я развернул коня и направился к уже установленному командирскому шатру.

— Андрей Фёдорович, Дмитрий Андреевич, — я окликнул тестя и Пронского. — Поезжайте, встретьте их. Узнайте, чего хотят.

Бояре молча кивнули и, взяв с собой полусотню, поехали к тракту. Я же спешился и зашел в шатёр, приказав слугам немедленно накрыть на стол. На деревянных досках появилось истекающее соком жареное мясо, нарезанный каравай и кубок с вином. Эта простая декорация должна была продемонстрировать мое абсолютное превосходство.

Переговоры на дороге длились минут двадцать. Я отщипывал горячее мясо, когда полог шатра откинулся. Вошел Андрей Фёдорович. Его лицо было задумчивым.

— Дмитрий, они переговоров просят, — сообщил тесть, останавливаясь у стола.

— Ну, это было и так понятно, — сказал я. — А кто с ними приехал? — я налил тестю в кубок вина и отпил из своего кубка.

— Четверо бояр из веча, пять священников да дьякон ихний, — князь Бледный пожал плечами. — Но ни одного Борецкого среди них нет. Говорят, желают мирные условия обсудить.

Я потратил пару секунд на обдумывание ситуации. Выслушать их стоило хотя бы ради того, чтобы понять, насколько сильно они напуганы.

— Пусть войдут, — я поставил кубок на доски. — Но перед этим тщательно обыскать. И выставьте вокруг шатра три кольца стражи. Курмышских и нижегородских. Остальным здесь делать нечего.

Через десять минут стража ввела послов. Четверо бородатых новгородских мужей, облаченных в добротные, расшитые серебром кафтаны, и один священник с напряженным