Грандиозное событие - Морис Леблан

где под большими разноцветными зонтиками. Все пили чай. Листок «Экстренных новостей» переходил из рук в руки, его оживленно обсуждали. За одними столиками сидели молодые люди, за другими — девушки, за некоторыми расположились супружеские пары или почтенные джентльмены, опустошавшие тарелки с бисквитами и тостами.

Слева, за корзинами с геранью, начинался зеленый бархатный газон игрового поля, вдали маячил силуэт запоздавшего игрока, за ним неотступно следовали два кэдди.

— Дочь лорда Бейкфилда и три ее подруги не сводят с вас глаз, — заметил Эдвард.

Симон улыбнулся.

— Мисс Бейкфилд смотрит на меня, поскольку знает, что я от нее без ума. А ее подружки — потому что знают, что я без ума от мисс Бейкфилд. Влюбленный мужчина всегда представляет собой интересный объект для наблюдения. Той, кого он любит, приятно на него смотреть, другим — досадно.

Ни тени тщеславия не было в его словах. Он вообще отличался редким безыскусным обаянием и природной привлекательностью. Выражение лица, голубые глаза, улыбка, какое-то неотразимое сочетание силы и мягкости, здоровой веселости, уверенности в себе и в жизни — все это придавало ему особое очарование, которому всякий невольно поддавался.

Страстный любитель спорта, он, как и его сверстники, молодые французы послевоенной поры, с юности отдавал дань физической и духовной культуре. Регулярные телесные упражнения вкупе с напряженной работой мозга, изучение искусства и обостренное чувство красоты сделали его движения изящными, а манеры утонченными.

По окончании учебы он, в отличие от многих, не отказался от умственной деятельности. И хотя ввиду избытка сил щедро тратил их на спортивные соревнования, пожиная лавры на стадионах Европы и Америки, никогда не позволял телу взять верх над интеллектом. В любых условиях он ежедневно уединялся на два, а то и три часа — посвящал это время чтению и размышлению, чтобы дать пищу уму. Он продолжал учиться с рвением студента, который не желает расставаться ни с аудиторией, ни со спортивным залом, пока обстоятельства не вынудят его выбрать что-нибудь одно.

Отец, с которым его связывали самые теплые чувства, бывало, спрашивал:

— Скажи, Симон, к чему ты стремишься? Чего хочешь достичь?

— Я просто упражняюсь.

— Но для чего?

— Этого я не знаю. В жизни каждого человека однажды наступает решающий момент, и нужно быть к нему готовым, встретить его во всеоружии: с ясной головой и сильными мышцами. Я буду готов.

И вот пошел тридцатый год его жизни. В самом начале этого года, в Ницце, благодаря Эдварду Ролстону, он познакомился с мисс Бейкфилд.

— В Дьеппе я непременно увижусь с вашим отцом, — сказал Эдвард, — он будет сильно удивлен, если вас не будет со мной, ведь мы договаривались приехать вместе. Что прикажете сказать ему?

— Скажите, что я остался здесь еще ненадолго… или нет, лучше не говорите ничего… Я сам ему напишу… может быть, завтра… или послезавтра…

Тут он схватил Эдварда за руку.

— Как ты думаешь (иногда он обращался к приятелю на «ты»), если я попрошу руки мисс Бейкфилд у ее отца, что он на это скажет?

Ролстон не сразу нашел что ответить и, помолчав, проговорил:

— Отец мисс Бейкфилд носит титул лорда, а ее мать, несравненная леди Констанс, покинувшая этот мир шесть лет назад, была — чего вы, возможно, не знаете — правнучкой одного из сыновей Георга III. А это значит, что кровь в ее венах на одну восьмую королевская.

Это было сказано с таким благоговением, что Симон, непочтительный француз, не мог удержаться от смеха:

— На одну восьмую! Неужели? Значит, мисс Бейкфилд может похвастать одной шестнадцатой частью королевской крови, а дети ее станут счастливыми обладателями одной тридцать второй! Мои шансы тают! Что касается королевской крови, то тут я могу похвалиться только прадедушкой-колбасником, который голосовал за казнь Людовика XVI. Но этой крови, сдается мне, будет явно недостаточно.

Он отвел друга в сторону:

— Мисс Бейкфилд сейчас одна. Сделай одолжение, отвлеки ее подруг, чтобы я мог поговорить с ней наедине, несколько минут, не больше…

Эдвард Ролстон, товарищ Симона по спортивным занятиям, был долговязым и бледным молодым человеком. Роста такого высокого, что все время горбился.

Симон хорошо знал все его недостатки: Ролстон любил хлебнуть виски, пробежаться по кабакам и вообще жил не по средствам. Однако он был хорошим другом, и Симон ценил его преданность.

Они направились к девушкам. Эдвард завязал разговор с тремя подругами, а мисс Бейкфилд пошла навстречу Симону. На ней было муслиновое платье простого покроя, без всяких новомодных излишеств. Ее обнаженная шея, руки, которые не скрывала прозрачная ткань, лицо и открытый лоб имели тот теплый оттенок, который порой появляется у блондинок, что проводят много времени на солнце и свежем воздухе.

В черных глазах ее плясали золотые искорки, а волосы, уложенные на затылке плотным жгутом, отливали металлическим блеском.

Но все эти мелкие детали нельзя было заметить сразу, а лишь спустя какое-то время, когда проходило первое, ошеломляющее, впечатление от ее красоты.

Симон Дюбоск пока не мог разглядеть таких мелочей.

Он все еще бледнел и смущался под взглядами мисс Бейкфилд, хотя всякий раз, когда она смотрела на него, ее глаза были полны нежности.

— Вы не раздумали, Изабель? — спросил он.

— По крайней мере, со вчерашнего дня я не изменила своих намерений, — сказала она с улыбкой, — а завтра, когда настанет пора действовать, буду настроена еще более решительно.

— Но все же… мы с вами знакомы не более четырех месяцев.

— И поэтому?..

— Поэтому, прежде чем мы совершим решительный шаг, я взываю к вашему разуму…

— Почему не к чувствам? С тех пор как я полюбила вас, Симон, у меня нет разлада между разумом и чувствами. Так что завтра утром я еду с вами…

— Изабель…

— Вы хотите, чтобы завтра вечером я уехала вместе с отцом? В путешествие, на три или четыре года… вот что он предлагает, вот чего требует. Что ж, выбор за вами!

Это был очень важный разговор, но чувства, бурлившие у обоих внутри, совершенно не отражались на лицах. Создавалось впечатление, что стоило молодым людям оказаться рядом, как они обретали умиротворение, дающее одновременно покой и силу. Изабель, как и Симон, отличалась стройностью и высоким ростом. Они идеально подходили друг другу, и обоих не покидало смутное предчувствие, что им предначертана судьбой незаурядная, особенная жизнь, полная страстей и благородных порывов.

— Хорошо, — согласился Симон, — но позвольте мне поговорить сначала с вашим отцом. Ведь он ничего не знает…

— Он все знает, Симон. Но отец против нашей любви, а мачеха — тем более, поэтому он и хочет нас разлучить.