Наблюдатели - Ада Ленц

— Всё нормально, я посмотрела, — скороговоркой произнесла Наташа, остановилась на минуту, а после побежала прочь. И я побежал тоже.

Больше об обрыве мы не говорили. На следующий день приехал дядя со своим подарком. Ещё через неделю папа принёс мне велик, и я почувствовал себя настоящим супергероем, которому подвластно всё, даже поездка к домику у обрыва.

Расчёт мой был прост: от ивы земля шла вниз, и если разогнаться как следует, то невозможно будет остановить велосипед и повернуть назад. Мне отчего-то казалось, что стоит преодолеть некую границу как страх уйдёт. Так оно и случилось. Первые секунды я летел на велике, вопя от ужаса, но вскоре что-то лопнуло в моей груди словно воздушный шар, и я рухнул на землю.

Сердце моё стучало как бешеное, в ушах шумело. Я лежал не в силах подняться. Наконец отдышался, встал на ноги и поразился царившей вокруг тишине. Всё словно вымерло, не чувствовалось даже лёгкого ветерка. И только дом манил всё сильнее. Казалось, я слышу его голос — низкое едва слышное жужжание.

Подойдя ближе, я заглянул в окно. Кружевные занавески — вот и всё, что я сумел увидеть. За ними — темнота. И сколько я ни вглядывался, ничего не сумел разглядеть. Я переместился к двери, дёрнул за ручку. Из дома повеяло холодом, слишком сильным для середины лета.

— Эй, — закричал я. — Кто-нибудь дома? Эй?

Мне не ответили. Я шагнул внутрь. Просторная комната с высоченными потолками. Посередине стол, кровать у стены, полупустые полки с книгами, шкаф в углу. Ничего лишнего. Не стоило мне входить. Справа от меня — дверь в другую комнату. Я подошёл к ней, постучал.

— Есть кто-нибудь?

Тишина. Я дёрнул за ручку. Закрыто. Нужно уходить, пока не вернулись хозяева. Мельком я взглянул в окно и застыл от удивления. Там, на улице крупными хлопьями падал снег. Внизу, а находился я, по всей видимости, на втором этаже, двое детей тянули за собой санки. На них в странной позе лежал человек. Да нет же! Не человек! Кукла! Но разве может быть такая большая кукла? А если это всё-таки человек, то почему он... я попытался открыть окно. Казавшиеся такими старыми деревянные рамы не поддавались.

— Кто вы?

Голос заставил меня обернуться. Передо мной стояла старуха, худая беззубая старуха с поседевшими прядями в тёмных волосах. Я принялся бормотать извинения, пятясь к выходу и стараясь, как можно быстрее выбраться из этого проклятого дома, когда старуха тяжело вздохнула и опустилась на стул:

— Всё это мне только кажется, правда?

Она сидела у стола, подперев голову рукой, и смотрела на меня немигающим взглядом. Глаза у неё были пронзительно голубыми и удивительно ясными. С ужасом я понял, что женщина на самом деле молода, просто сильно измучена тяжёлой болезнью.

— Иду сегодня домой, а навстречу Ира Ильинская. Сказала, что Надюша умерла и папа её. Мама ещё раньше, в сорок втором. Она одна осталась, Ира. Мне отчего-то стыдно. Такие хорошие люди и умерли, а я отчего-то жива.

Женщина устало опустила голову на стол.

— И этот снег. Всё идёт и идёт...

Я ничего не понимал. Почему она сидит в холодной квартире, когда можно просто открыть дверь и выйти в лето?

— Там же тепло, — неуверенно произнёс я. — Почему вы не выходите?

Женщина рассмеялась.

— Говорят, когда человек замерзает насмерть, ему кажется, что тепло, — сказала она. — Петя Рябинкин упал на улице и замёрз. Это от голода. Ему, наверное, тоже казалось, что там тепло.

Я подбежал, схватил её за руку и потянул к выходу. Она безвольно подчинилась. Рука тонкая, сплошные косточки. Я едва не отпустил её. Переступая порог, я сжал пальцы ещё сильнее и вдруг почувствовал, что в руке моей ничего нет. Я оглянулся: позади меня была дверь дома и больше ничего и никого. Вернувшись назад, я обнаружил всё ту же холодную комнату и снег за окном.

— Вы так внезапно исчезли, — произнесла за моей спиной женщина. — Я ждала вас в парадной, а вы словно... испарились.

Я обернулся. Она смотрела на меня с доброй улыбкой человека, непонимающего, что происходит.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Саша.

Женщина отшатнулась, вгляделась в моё лицо и вздохнула с облегчением.

— Нет, вы — не он. Но его тоже зовут Саша. А я Вера.

— Хорошо, — зачем-то сказал я, не соображая, что говорю.

— Саша на фронте, — объяснила Вера. — И я не знаю, что с ним. Совсем не знаю. Но всё ведь хорошо, правда? Не может же быть, чтобы и с ним было плохо.

Я кивнул, всё ещё не понимая, что следует сказать.

Я ушёл от неё час или два спустя. Всё это время Вера говорила и говорила. О Саше, жизни, довоенном времени, о какой-то Кате и каком-то Феде, которых больше нет. Я кивал как китайский болванчик и словно покрывался изнутри жгучим льдом, не от холода, а от произнесённых ей жутких фраз.

В двенадцать лет я хорошо знал, что парадные бывают только в Петербурге. Запомнив сорок второй год, когда умерла мама неизвестной Надюши, я спросил вечером у отца, что происходило в то время в Санкт-Петербурге. Отец оторвался от телевизора, округлил глаза и закричал:

— Мать, ты только взгляни на этого оболтуса! Он даже не знает, что город в то время назывался Ленинград! И про блокаду ему неведомо! Как ты в школе учишься, бездельник?

Нужно было спрашивать у Наташи Незабудкиной. Она бы точно не стала кричать.

Про блокаду я конечно знал, но не помнил точных дат и сопоставить не мог. Ночью я долго не мог уснуть. Хотелось куда-то бежать, что-то делать. Неважно что, главное — помочь Вере. Несмотря на то, что я понял, что удивительным образом провалился в прошлое, мне всё равно казалось, что мы с Верой живём одновременно. И пока я, объевшийся ужином, мирно сплю в мягкой кровати, мучимая голодом Вера не может сомкнуть глаз в своей холодной квартире.

На следующий день я выгреб из холодильника всю еду и понёс её Вере. С каким восхищением и недоверием одновременно смотрела она на разложенные на столе продукты. Быстрым движением Вера разделила их на несколько кучек, шепча себе под нос: «Это Машеньке, а это Грише с Петей, Марии Степановне, Захару Ильичу...» Потом подняла голову, взглянула на меня своими пронзительно-чистыми глазами и тихо спросила:

— Можно?

Я кивнул, уговорив всё-таки и себе оставить съестного, хотя бы немного.

— Хорошо, хорошо, — ответила Вера, выделила и себе еды, а остальное завернула в