Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

Почему–то кричали по–немецки. Я с трудом разобрал, что–то вроде «иван забрался на крышу». Башня начала вращаться, чтобы сбросить меня, но слишком поздно — я повернул предохранительную чеку, взмахнул гранатой, услышал, как внутри сработал капсюль, приподнял край люка и сунул «РГД» в образовавшуюся щель. Она нырнула в темноту, стукнувшись о казенник пушки.

Изнутри раздался дикий визг. Нечеловеческий, полный ужаса.

Я оттолкнулся ногами от брони и кубарем скатился вниз. Угодил прямо в окоп и слегка подвернул ногу. Острая боль прострелила щиколотку.

Грохнуло.

Тяжело. Глухо. Как будто великан ударил молотом по пустому котлу.

Изнутри танка ударило пламя. Оно вырвалось через люк, через смотровые щели башни. Языки огня лизнули броню. Черный, жирный дым повалил столбом. Запахло горелым мясом и порохом.

Боезапас сдетонировал?

Бах!

Второй взрыв. Еще мощнее. Башню качнуло. Она приподнялась на пару сантиметров и с тяжелым скрежетом осела обратно, перекосившись.

Танк замер. Мотор взвыл в последний раз и заглох. Наступила тишина.

Я сидел в окопе, привалившись спиной к земляной стене. Руки тряслись. Дыхание с хрипом вырывалось из глотки.

— Молодец, Сошников! — рядом раздался голос.

Громкий, хорошо поставленный… Командирский.

Я дернулся. Обернулся.

Неподалеку стоял мужчина. Немолодой. Лет пятидесяти. Лицо обветренное, темное, кирпичного цвета. Глубокие морщины у глаз. Щетина с проседью. Головной убор отсутствует. Волосы темные, зачесаны назад.

На нем была зеленая гимнастерка. Но воротнике большие малиново–красные петлицы с двумя золотистыми звездами. Командир? На поясе кобура, через плечо — портупея. В руке «ТТ».

Мужчина смотрел на меня. Спокойно. Оценивающе. Кивнул. Одобрительно.

— Молодец, Сошников! — повторил он. — Лихо ты его. Я прикажу другим делать, как ты.

Я открыл рот, но не издал ни звука. Слова застряли. Он назвал меня по фамилии, но откуда он меня знает?

— Надо отсечь пехоту! — не став ждать от меня ответа, крикнул командир, перекрывая шум возобновившейся пальбы. — Проверь пулемет! На правом фланге «Максим» молчит уже несколько минут! Если фрицы в траншею заскочат, нам хана!

И показал рукой направление. Ход сообщения уходил вправо, изгибаясь и теряясь в пороховом дыму.

Я кивнул. Язык все еще не слушался.

— Выполняй! — рявкнул командир и исчез за поворотом окопа.

Я встал. Нога ныла, но держала.

Бежать. Надо бежать.

Окоп снова петлял. Начали попадаться трупы. Они лежали вповалку. Молодые парни, поголовно одетые в старинные гимнастерки, со стальными шлемами на головах, сжимающие в руках винтовки Мосина. Почему–то с примкнутыми гранеными штыками. Окровавленные, бездыханные. Я машинально считал тела, но сбился на втором десятке. Начал просто перепрыгивать через них и двигаться дальше.

Я бежал, а в голове билась мысли. Где я? Что это за бой? Почему наши русские парни одеты в старинную форму, времен Великой Отечественной войны? Почему у них древние винтовки?

Наконец я добрался до фланговой стрелковой ячейки. Она оказалась довольно большой, с сектором обстрела на сто восемьдесят градусов. Широкая амбразура была прикрыта сверху бревном и замаскирована жердями и срезанными ветками.

Посередине, на чем–то вроде земляного «стола» возвышался ОН.

Пулемет «Максим». Дедушка. Легенда.

Огромный, с массивным ребристым кожухом ствола, и большим стальным щитком. На колесном станке. Толстый «хобот» смотрел в поле.

Рядом лежали два бойца. Первый уткнулся лицом в казенную часть ствольной коробки, на его затылке виднелось выходное отверстие пули. Второй привалился плечом к колесу, на спине расплывалось огромное кровавое пятно. Он сжимал в руках длинную холщовую ленту. Пустую. Патроны были рассыпаны вокруг. Блестящие, маслянистые. Тут же валялись раскрытые цинки. Видимо, смерть застала бойца в тот момент, когда он собирался набить ленту.

Я схватил наводчика за плечи и бережно оттащил в сторону. Потом осмотрел пулемет. Я не только видел такие, но даже несколько раз разбирал–собирал — нам в батальон привезли почти два десятка со складов резерва, выпущенных на Ковровском заводе в 1943 году. Их ставили на турели и использовали в качестве локального ПВО.

Рванул рукоятку зарядки. Она поддалась, но тяжело, туго. Однако механизм работал. Тогда я откинул крышку. Внутри было чисто, затвор поблескивал от масла. Вот только лента в лентоприемнике отсутствует. Я огляделся. Но ни одной снаряженной ленты не обнаружил. Неужели пулеметчики расстреляли весь боезапас? А, нет — вот, есть одна с патронами.

Я аккуратно, чтобы не допустить перекоса, вставил ленту в приемник. Опустил крышку. Еще раз рванул рукоятку. Дослал патрон.

Всё! «Максим» приведен в боевое положение.

Я взялся за удобные деревянные рукоятки гашетки, выглянул в смотровую щель.

И остолбенел.

В поле, метрах в пятидесяти от моей позиции, шла в атаку шеренга пехоты. Я наблюдал их немного сбоку — оказался точно у них на фланге.

Их было очень много — под сотню или даже больше. Я уже давно не видел, чтобы враг ходил в атаку такими густыми цепями. А эти шли в полный рост. Почти ровной линией, как на параде. На них были надеты серые мундиры, короткие сапоги и характерные «натовские» каски. В руках они держали винтовки «Маузер». А у некоторых я увидел пулеметы «МГ–34».

Наёмники? Они выглядели точь в точь, как немцы. Те самые, из фильмов про Великую Отечественную.

Я не колебался ни единой секунды — да похрен, кто это, немцы или папуасы — эти уроды шли по моей земле, шли убивать русских людей — большие пальцы с силой нажали на тугую гашетку.

Первая же длинная очередь уложила сразу десяток этих непонятных «немцев» — самое страшное для пехоты в чистом поле не артиллерия и не авиация, а кинжальный фланговый огонь станкового пулемета.

Я довернул ствол и дал вторую очередь. Вот чем хорош «Максим» — можно лупить длинными очередями, не заботясь о расплаве ствола. И отдача тяжелого станкового пулемета минимальна — веди себе стволом вдоль мелькающих фигурок, как в тире.

В молодости я занимался биатлоном и с тех пор отлично стрелял. Но сейчас мне было не нужно показывать чудеса призовой стрельбы — только крепче держать рукоятки и стараться ровно вести стволом. Всё остальное пулемет делал сам!

Пехотинцы, безжалостно расстреливаемые практически с пистолетной дистанции, метались и орали:

— In Deckung!!! Schießen von der Flanke! (В укрытие! Стреляют с фланга!)

Поздно. Я клал их десятками.

Щиток «Максима» пару раз звякнул и дернулся от ответного огня. Лента уходила в приемник, как живая змея. Ствол нагревался. Кожух зашипел от вскипающей воды. Еще несколько секунд и пулемет замолк — кончились патроны. Но дело уже было сделано — шеренга рассыпалась, атака захлебнулась. Уцелевшие залегли, пытались вжаться в землю, прятались