Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

Пошарил по дну ячейки, но быстро убедился, что лента была последней. Выдохнул и вытер пот с лица дрожащей от отдачи рукой. Я сделал всё, что смог.

И тут раздался громкий крик.

— В атаку!

Я поднял голову.

Из окопов поднимались они. Парни в старинных гимнастерках. Со штыками наперевес. Молодые, злые, грязные. С горящими от ярости глазами. Они дружно заревели «Ура–а–а–а–а–а–а!» и бросились на врага. Командир с красными петлицами бежал впереди с пистолетом в руке.

Кровь ударила мне в голову. Я выхватил из–за пояса «Наган», взвел курок. Выскочил из ячейки и помчался вперед. Это был какой–то боевой психоз — я был частью этой атаки.

— Бей гадов! — вопил я.

Ноги сами несли меня к фигурам в сером. Они поднимались с земли. Кто–то из них стрелял. Пуля свистнула у щеки. Я не обращал внимания.

Вот он. Первый. Молодой парень. Черная челка выбились из–под каски. Глаза белые от страха. Он пытался перезарядить свой «Маузер». Затвор заклинило. Он дергал его, бил рукой.

Я выстрелил почти в упор. Пуля вошла ему в грудь. Он упал, не вскрикнув.

Второй. Здоровый. Широкий. Он не стал стрелять. Оскалился, как бешеный пес и попытался ударить меня винтовкой, как дубиной. Я ушел вправо и выстрелил в лицо. Вражина булькнул и завалился на бок.

Рукопашная.

Она кипела вокруг. Звон металла о металл. Хрипы. Мат. Стоны. Хруст костей. Я видел, как наш боец, совсем пацан, вогнал штык в живот немцу, но вытащить не успел. Его ударили прикладом по голове сзади. Он упал. На него наступили.

Я стрелял, пока барабан не опустел. Тогда я подобрал с травы оброненную кем–то пехотную лопатку.

Разогнуться я не успел — на меня налетели сбоку и сбили с ног. Я неловко упал навзничь, ударившись затылком о землю. Попытался подняться, но вражина напрыгнул сверху и практически уселся на грудь. Его руки сомкнулись на моем горле. Я чувствовал запах чужого пота и чеснока.

Он давил как–то очень умело, словно делал это не в первый раз. Пережимал сонную и яремную артерии. В глазах потемнело.

Из последних сил я махнул лопаткой. Она внезапно вошла во что–то мягкое, как будто была заточена до бритвенной остроты. Враг взвыл. Хватка ослабла. Я тут же врезал еще раз. Снизу вверх, целясь в шею. И попал.

Немец замер. Его глаза расширились. Он смотрел на меня. Потом его рот приоткрылся и оттуда вытекла струйка слюны с кровью. Он обмяк.

Я сбросил его. Поднялся. Поле боя было усеяно серыми и зелеными фигурами.

Крики и матерщина затихли. Немцев перебили.

Я стоял, шатаясь. И тут получил хлопок по плечу.

Я обернулся. Рядом, тяжело дыша, стоял тот самый мужик с красными петлицами и скалил зубы в жуткой улыбке.

— Отличная работа, красноармеец Сошников! — гаркнул он. — Здорово ты их положил! Я представлю тебя к награде!

Он хлопнул меня еще раз и пошел дальше, поднимая бойцов, командуя оказывать помощь раненым, собирать оружие и боеприпасы.

А я стоял столбом.

Красноармеец? Он назвал меня красноармейцем?

Теплый летний ветер рассеял дым.

Я медленно, очень медленно обвел взглядом поле боя.

Четыре танка горели у кромки траншей. А перед ними лежали трупы. Много трупов. Солдаты в серой форме. Я подошел к одному. Всмотрелся. Наклонился.

Форма. Добротная. Серая ткань. На воротнике темно–зеленые петлицы. Ремень с тяжелой пряжкой. На пряжке надпись: «Gott mit uns». С нами Бог.

Немцы. Натуральные. Не «укропы» в натовском обмундировании. Не наемники.

Я поднял винтовку. «Маузер 98К». На клейме выгравировано: Waffenamt. И год выпуска — 1940.

Руки опустились.

Я смотрел на наших. Они были в старинных гимнастерках. Без бронежилетов, без разгрузок, без шевронов на рукавах, без липучек. Но смотрелись в своем обмундировании совершенно естественно, органично, не как ряженые

Осознание происходящего ударило под дых. Резко. Жестко. Больнее, чем прикладом.

Это не мой «укреп». Это не моя война. Это не мое время.

Глава 2

Как только схлынула горячка рукопашной, я обратил внимание на удивительную легкость во всем теле. Странную, пьянящую… Я стоял, слегка покачиваясь, среди трупов в серых мундирах, и вдруг осознал — ничего не болит. Совсем. Даже подвернутая лодыжка перестала беспокоить.

Это было неправильно. В моем возрасте после такого боя, «акробатических упражнений» на танке, стрельбы из станкача, рукопашной, борьбы «в партере» с тем здоровенным немцем, тело должно ныть и скрипеть, как несмазанная телега. Позвоночник — особенно поясница — должен напоминать о себе тупой, изматывающей болью. Колени — хрустеть.

А я сейчас не чувствовал ничего. Вообще ничего!

Я поднял руки и впервые за этот час внимательно их рассмотрел. Ладони. Тыльную сторону. Пальцы.

Это были не мои руки.

Мои — все в шрамах. Белые рубцы от мелких порезов и коричневые пятнышки заживших ожогов — следы многочисленных мелких «производственных» травм.

Эти руки были молодые. Кожа грубая, с въевшейся в поры грязью, но без единого шрама. Пальцы длинные, с обломанными ногтями и свежими ссадинами на костяшках.

Я судорожно задрал левый рукав гимнастерки. Ткань жесткая, неподатливая, пропитанная потом и пылью. На предплечье, чуть ниже локтя, должен был красоваться звездчатый шрам от пулевого ранения. Память о снайпере под Орехово, во время «контрнаступа». Пуля прошла навылет, раздробила кость, военно–врачебная комиссия потом долго решала — списывать меня или нет.

Сейчас предплечье было чистым. Гладкая, загорелая кожа. Никакого шрама.

— Вовчук! Мать твою за ногу, ты живой! — раздался сзади громкий голос.

Я обернулся.

Ко мне бежали двое. Первый — высокий, широкоплечий парень с лихо закрученными вверх кончиками пшеничных усов. На вид — лет двадцать пять. Лицо обветренное, красное от напряжения, но глаза сияют радостью. На воротнике выгоревшей добела гимнастерки виднеются красные петлицы с двумя треугольниками. Я с трудом вспомнил, что означает эта «геометрия» — звание сержанта.

Второй — совсем молодой, лет восемнадцати, тощий, но жилистый, ощутимо сильный, с острым кадыком и большими оттопыренными ушами. В руках держит винтовку СВТ с примкнутым ножевым штыком. Причем клинок в крови по самую гарду.

Они налетели на меня, как ураган. Сержант хлопнул по плечу так, что я едва удержался на ногах, а второй горячо обнял.

— Мы ж тебя за мертвого приняли! — в голосе сержанта звенела неподдельная радость. — Когда после артобстрела откопали. Лежишь, глаза стеклянные, не дышишь. Думали — всё, отбегался Володька. А ты, гляди ж ты…

— Вовчук, как же так? —