Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Глава 2

Будем жить

— Мамы нет, милая моя, — шёпот вырвался сам собой. Она меня вряд ли слышала, да и говорил я, скорее, сам себе. — Ничего даже близко похожего на маму тут нет. На «оп твою мать» — пожалуйста, а вот на маму — совсем ничего.

Девушка сморщилась от боли, дотянувшейся до её восприятия как-то в обход того, что она лежала без сознания. Бывает, в палатках стонут раненые, которым чувствовать боль не положено — загрузка обезболом, кровопотеря, сопор, близкий к коме. Но они стонут, монотонно, глухо, страшно по первому времени. Потом привыкаешь. Но то военные, бойцы, мужики. К выражению муки на таких лицах, как у Светланы, я не привык. Хрупкая, светловолосая, как одуванчик, очки ещё эти с треснутым стёклышком. Таким в парке гулять, на лодке кататься, в библиотеке сидеть, таким на войне делать нечего. Потому что их жальче других.

К немцу шёл медленно, как ходят к покойникам патологоанатомы: не из уважения или страха, а потому что бежать уже некуда и незачем. Серая фигура лежала в трёх метрах, неудобно подломив одну ногу под себя.

— Фриц, во бист ду? — заорал кто-то, кажется, совсем рядом. И скорость передвижения моя здорово возросла.

Сколько их тут? Взвод? Отделение? С «Наганом», у которого неполный барабан, я много не навоюю.

Автомат — МР-38 или МР-40, я в них не разбирался сроду, Шмайсер и Шмайсер — валялся рядом с немцем, уйдя в траву наполовину. Я подобрал его, отряхнул и повесил себе на грудь — оружие в лесу, где только что в меня стреляли, штука явно нелишняя. Даже если то, как стреляют из него, я последний раз видел в кино. Отщёлкнул магазин — пусто. Но на трупе были подсумки с запасными, и это с его стороны было очень мило. Вблизи он оказался крепким, высоким, лет тридцати пяти, может, ближе к сорока. Лицо вытянутое, нос с горбинкой, на щеке не успевший зажить порез от бритвы. Брился, значит, утром. Надеялся на что-то. Думал о завтраке, о том, что напишет своей фрау домой. Теперь не напишет.

— В жизни всегда место подвигу есть, — прошептал я ему вслух, потому что говорить было больше не с кем, а собственный голос хоть немного приводил в чувство. И подтверждал, что это не сон — во сне голосов, тем более шёпотом, не бывает. — Нету подвига — нехрен лезть. Сидел бы дома, Фриц, я бы тебя и пальцем не тронул.

По телу работал методично, как по операционному полю. Сначала шевроны — заплатки тёмно-зелёного сукна с какими-то значками. Не разглядывая, сунул в карман гимнастёрки, разберусь позже. Или передам тому, кому по службе положено разбираться. Личный жетон-овал на цепочке, на нём цифры и буквы — туда же. Документы из нагрудного: солдатская книжка, бумажки, фотография — женщина и двое детей, девочка лет восьми и мальчик помладше. На обороте надпись чернильным карандашом: «Erna, Heinz, Lotta, Sommer 1939».

Я подержал фотографию секунду и убрал во внутренний карман гимнастёрки вместе со всем остальным. Тоже разберутся. Угрызений совести и моральных дилемм не возникало, хотя до этого убивать живых людей из «Нагана» я не пробовал. Но была твёрдая уверенность в том, что грызться и убиваться должны те, кто этого рыжего сюда прислал. Меня же гораздо больше интересовал его ранец. Не армейский пехотинский, а именно медицинский, с белым кругом и красным крестом на крышке. Значит, сволочь была не простая, а профильная, коллега, санитар или санитарный унтер. Тем хуже для него. Тем лучше для меня.

Отстегнув ремни, откинул крышку. И впервые испытал что-то похожее на тёплое чувство.

Перевязочные пакеты — двенадцать штук, в вощёной бумаге, аккуратные, как пирожные-эклеры в кондитерской. Жгут резиновый — настоящий, упругий, не то солдатское издевательство, что мне приходилось накладывать пять минут назад из чьего-то ремня. Ножницы, Купера, между прочим, новые. Пинцеты, анатомический и хирургический. Ампулы в металлическом пенале — тетанус, обезбол, что-то ещё, написано мелко, но как-то умудрился прочитать. Шприцы в футляре. Иглы в отдельной коробочке, шёлк в запаянных ампулах. И перчатки. Резиновые. Две пары.

Перчаток мне сейчас не хватало больше всего на свете. Я до этой самой секунды и не задумывался, насколько мне их не хватало, а вот найдя — обрадовался, как родным.

Флага со свастикой, сверхсекретных карт Вермахта и серебряных немецких марок я в ранце не нашёл. И не искал — не мой профиль. Мой — то, что лечит. Или убивает, тут уж как пойдёт. На дне лежала кобура хорошей кожи, черного цвета. Отстегнув клапан, я обнаружил в ней небольшой Маузер. Пистолетик я прибрал тоже, и магазины запасные, и к нему, и для автомата. Мне теперь нужнее, а ему совершенно точно не жалко. Жалость — высшая нервная деятельность, не каждому доступная. Особенно тем, кому пуля из револьвера перебила спинной мозг. Снял ремень с пряжкой «Gott mit uns». Господь, видимо, был в этой истории на чьей-то другой стороне. И слава Ему.

Где-то в районе грудины у меня сделалось холодно и отчётливо нехорошо. Знакомое ощущение, такое бывает, когда на КТ вдруг видишь то, чего видеть очень не хотел. Сначала холодно, потом приходит спокойствие, а потом можно приступать к работе. У меня ровно сейчас была фаза «холодно». Спокойствие догонит, а работа уже была. И лето сорок первого года. Самое начало войны, невероятные потери и в технике, и в живой силе. Сухие слова «живая сила» меня, как врача, всегда злили. Ведь за каждой каплей этой силы — родители, дети, жёны. Каждая капля — это чья-то жизнь. И в эти летние дни жизни русских людей таяли, исчезали, пропадали тысячами, десятками тысяч, под пулями, снарядами, бомбами фашистов. А впереди — оборона Москвы, где погиб мой дед, Сталинград, Курск, блокада Ленинграда, где умерла от голода тётя Катя.

— Ну ладно, — негромко сказал я вслух. — Допустим. Хотя, нет. Лучше не допустим.

И вернулся к раненой. Память памятью, а работа работой. И моя — не та, которую можно откладывать.

Артерия держалась, зажим стоял корректно. Девушка больше не моргала в небо, а смотрела на меня очень внимательными серыми глазами. Шок отступал. Она ещё не говорила, но слушать и даже понимать явно уже начинала.

— Сейчас наложу повязку, — сказал я ровно, как любому пациенту. — Зажим оставляю — не пугайтесь, это