Абиссинец 1889. Том 1 - Сергей Насоновский

— Господи Исусе Христе прими душу чада Твоего казака Василия во Царствие Твое! Дай ему Боже по молитвам нашим Вечный Покой, а сродникам его — утешения! Аминь

Над головой что-то треснуло.

«Пора, Андрей».

Мне почудилось, или впрямь отцовский голос прозвучал у самого уха, но я тут же отпрянул от тела, успел сделать два шага назад, и перекрытие, с оглушительным грохотом рухнуло вниз. Не успел я проморгаться от пыли, как прилетел удар, а за ним была новая вспышка и темнота.

В себя я пришел уже от холода, даже какого-то озноба. Рядом лязгал металл, на зубах скрипел песок. Я приподнял веки и увидел двух французских солдат и серое небо.

— Lève-le (фр. поднимите его)! — рявкнул один из них.

Меня тряхнули сильнее. Я вывернул голову и увидел, что там, где утром стояли наши стены, теперь клубился дым. Форт был разворочен до неузнаваемости. Русского флага уже нет.

Похоже, что все. Новой Москвы нет и не будет.

Меня подтащили к развороченному причалу на берегу. Сюда похоже штыками сгоняли всех наших: казаков, крестьян, монахов, ремесленников — всех, кто уцелел после штурма. Кто-то сидел прямо на камне, кто-то стоял, шатаясь, кто-то молился, не замечая ничего вокруг.

— Живой, Андрюха?

Я моргнул и узнал Рыжего. Сема был из пластунов. Даже сейчас, с рассеченным лбом, в крови и пыли, с заплывшим глазом, в нем кипела жизнь.

— Живой покуда, — выдохнул я. — Ты как?

— А я, Громов, назло французу, жить буду.

Нас построили прямо возле разбитого причала, лицом к морю. За спиной дымился форт, качались на волне французские шлюпки и корабли на рейде. Лягушатники в мундирах ходили вдоль строя, прикладами выравнивая его.

— После двенадцатого залпа белый флаг выкинули, — глухо сказал кто-то справа от меня. — Иначе бы всех нас там упокоили под камнями.

Я повернулся к Рыжему и спросил его тихо:

— Куда нас?

Тот криво ухмыльнулся распухшими губами.

— А кто их, лягушатников, разберет? Может, в Обок. Может, прямо в море на рее повесят. Им теперь только повод найти надо.

А вот повод, похоже, им искать было не нужно. К строю вышел французский офицер — сухощавый, чистенький такой, будто не в штурме был, а в канцелярии отсиделся. На рукаве у него блеснули капитанские нашивки. К нему подскочил один из нижних чинов и бросил:

— Mon capitaine Devereaux. (фр. Капитан Деверо)

Рядом с этим капитаном стоял наш лекарь, Федор Анциферович Лапшин, и, увидев его, я сразу все понял. Эскулап избегал смотреть на нас. Зато бумаги из рук Деверо принял охотно.

— По решению французского командования… — Начал он по-русски, и его голос слегка дрогнул. — Лица, участвовавшие в вооруженном сопротивлении, виновные в гибели французских солдат и офицеров, по решению военного суда будут казнены через повешение. Остальные после разбирательства подлежат отправке в Российскую империю.

В нашем строю никто не шелохнулся.

Капитан Деверо что-то коротко сказал. Лапшин опустил глаза в лист и начал читать имена. Первые две прошли мимо ушей. Потом я услышал свою:

— Андрей Громов.

Я поднял голову. Деверо что-то коротко спросил у Лапшина, тот, не поднимая глаз, указал на меня. Французский офицер ткнул в меня пальцем и произнес с удовлетворением:

— Tireur confirmé. Plusieurs morts.

— Опытный стрелок, — перевел Лапшин, все так же глядя в бумагу. — Несколько убитых.

Позади меня шумно выдохнул Трофим Колюжный, Рыжий негромко выругался. Но я, сам не зная почему, не паниковал.

Отец погиб, наш форт пал, теперь вот Лапшин продал своих. Французы уже выбрали тех, кого вздернут на рассвете. На страх времени просто не оставалось.

Когда Лапшин дочитал последнюю фамилию, капитан Деверо шагнул вперед и коротко отдал приказ. Нас, пятнадцать человек, немедля отделили от остальных и под конвоем погнали к воде. Оставшихся пленных повернули в другую сторону. А нас, судя по всему, решили вздернуть.

Похоже, что приводить приговор в исполнение прямо тут, перед монахами, бабами и уцелевшими казаками не стали, ведь ежели так сделать, то уже завтра о казни пленных русских на причале Сагалло будут говорить по всему побережью. И консулу в Обоке потом придется отвечать в Париже. Но Деверо закусил удила, если я правильно понял, то мы шлепнули его то ли друга, то ли брата, черт их разберешь. Вот он нас и собрался на рее развесить прямо в море и почитай без свидетелей.

На шлюпках нас переправили к канонерке. На борту которой белело Météore (Метеор). В соседней шлюпке увидел и Лапшина, которого не понятно почему отправили вместе с нами.

Мы стали забираться на палубу. Где почти сразу, помогая штыками и прикладами нас погнали в носовой кубрик, где обычно, кажется, располагались матросы.

Спускали по 2–3 человека. Я стоял в очереди у люка и видел, как внизу наших принимали два здоровых француза, которые проверяли путы на руках, подтягивали узлы и до кучи связывали ноги.

Мимо провели Лапшина, кажись боцман потащил его к другому люку, возможно в трюм. Скорее всего эта гнида нужна лягушатникам в роли толмача. Эскулап один раз поднял голову, встретился со мной взглядом и тут же отвел его.

Когда подошла моя очередь, я задержался буквально на миг и глянул туда, где за дымкой темнел берег. Там остались наши близкие, друзья и все ради чего мы шли на эту выжженую африканскую землю.

«Не для того ты мне, батя, крест деда передал, чтобы я на французской веревке болтался», — подумал я.

В этот момент меня толкнули прикладом меж лопаток. Я сделал шаг вперед и стал спускаться. Сверху кто-то рявкнул мне в догон. В темном носовом кубрике канонерки меня приняли два француза и принялись связывать ноги.

Похоже скоро нас всех вздернут. Времени, изменить ситуацию, почитай и не осталось.

Глава 2

Пятнадцать смертников

В носовом кубрике пахло дегтем, мокрой пенькой, машинным маслом и угольной пылью, тянувшей во все щели из бункера по соседству. Но скоро к этому добавился пот, кровь и чувство неизбежности. Пятнадцать связанных смертников! Мы лежали вповалку, каждый понимал, что до петли осталось совсем немного.

Низкий потолок давил, балки нависали над головой, темнели крючья для гамаков, за бортом глухо шумело море. К вечеру оно разбушевалось, и «Метеор» шел довольно тяжело, периодически вздрагивая от ударов волн.

Руки мне туго стянули за спиной, пальцы уже начинали неметь. И тупая боль в запястьях никак не отпускала.

В правом углу, среди кучи тел, я заметил знакомую физиономию. Перемотанная,