Найди меня в сердце ночи, Каноко - Лин Си Ён

к родителям на Окинаву. Каноко готовилась к Весеннему чемпионату с утра до ночи. Еще бы, это ведь шанс войти в национальную сборную. Когда в тот вечер Сакура предложила чуть-чуть отдохнуть, она сначала отпиралась: драгоценное время можно было потратить с пользой. И согласилась, лишь узнав, что они пойдут в бар. Совсем как взрослые.

Лучше бы дома сидела.

Каноко до сих пор не знала, чем ему понравилась, но понравилась однозначно: по мальчишкам это сразу видно. Весь вечер вокруг вился, а потом предложил прокатить вдоль берега на мотоцикле. Они врезались в дорожное ограждение.

И все: ни Весеннего чемпионата, ни Тодая, ни последнего учебного года с выпускным, ни отдыха с родителями и возвращения в Токио. Когда директриса, складывая руки перед грудью, объясняла родителям, что школу Каноко лучше закончить на домашнем обучении, она чуть не плакала. Готова была на коленях стоять, вымаливая возможность остаться. А увидев поляроиды с выпускного подруг, радовалась, что вернулась в родной дом в получасе езды от столицы. Будь на Окинаве вместе со всеми, не выдержала бы собственной убогости.

Врачи оказались категоричны: со спортом придется закончить. Кости срослись, но давать на них большую нагрузку не стоило, как и на разодранные мышцы и растянутые связки. Потом, уже в родной больнице, ей рекомендовали умеренные физические нагрузки, чтобы снова привыкнуть ходить. Сами бы попробовали! Нога, с точки зрения врачей совершенно здоровая, болела так, что Каноко стоять не могла.

Вот только ей никто не верил! А последний врач вообще посоветовал посетить психолога. Как будто она какая-то сумасшедшая, чертиков видит и на людей кидается! «Резкая смена жизненных обстоятельств», видите ли.

Хотя, строго говоря, ёкаев она действительно видит.

Тишина, которая наступила после, была густой и почти осязаемой. В упавшем на комнату безмолвии звуки улицы – плеск воды в ближайшей реке и праздника: голоса брата и его друзей – казались раздражающе громкими.

Семья собиралась праздновать день рождения. Смех, разговоры, звон посуды – все напомнило о том, что жизнь продолжается. Правда, без нее. Каноко пыталась вспомнить, когда последний раз чувствовала радость от общения с родственниками. Она уехала из дома в двенадцать, еще три года до этого были отданы в жертву гимнастике. А сейчас ей девятнадцать. Десять лет? Неожиданно. Вот почему детские воспоминания казались такими далекими и нереальными, будто принадлежали другому человеку.

Грудь сдавило болью, и Каноко пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не дать выплеснуться слезам. Как ее накрыло. А была бы у нее приставка, просто сидела и играла бы без всех этих дурацких мыслей.

Встать с кровати и подойти к выходу из комнаты оказалось удивительно легко: даже нога почти не болела. Оставалось еще немного.

Тело не слушалось, и каждое движение давалось с огромным трудом. Каноко обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от неощутимого холода. Она никогда не думала, что так трудно будет сделать несколько шагов, но страх и тревога парализовывали. Нога болела настолько нестерпимо, что приходилось цепляться за ручку двери. Зачем ей выходить наружу? Этот вопрос эхом отдавался в голове Каноко, заставляя сомневаться в каждом движении. Внутри ее комнаты было безопасно. Спокойно. И зачем тогда выходить?

Каноко вздохнула. Как бы она ни умоляла всех существующих и несуществующих богов об обратном, вся жизнь была снаружи. Ее знакомые, друзья, семья. Решено: она выйдет и поздравит брата с днем рождения. Мама будет рада и обязательно отдаст ей приставку.

Каноко шагнула за порог и замерла на лестнице, желание куда-то идти неожиданно пропало. Из большого окна, занимавшего всю правую стену, было видно, как по обе стороны тротуара горят фонари. За ними, выстроившись в ряд, росли деревья. Еще дальше – видно ее не было, но Каноко знала, что она там, – текла речушка. Или канал, неважно.

В детстве она очень хотела хоть разок к нему спуститься, но так и не получилось, – может, спуститься сейчас?

Мысль была странная.

Взгляд зацепился за что-то у самой воды. Идею о том, что это просто куча водорослей или выброшенный мусор, быстро пришлось отбросить: штука зашевелилась. Поднялась на коротенькие лапки и, быстро перебирая ими, поспешила прочь от воды. Кошка? Они же не любят воду. Водоплавающая кошка?

Кожа существа была зеленой, как летняя трава, и блестела под лунным светом. Голову покрывали… нет, не листья. Водоросли. Аккуратно уложенные в подобие каре. В одной из жилистых ручонок блестел швейцарский нож.

Каппа[1]. Вот еще одна причина, почему она предпочла бы никогда не выходить из комнаты. Уж там-то никого из этих тварей не было, к счастью. А тут – стоило пересечь порог, так сразу вылез, жаба-переросток.

Каппа крутил швейцарский нож между пальцев, словно оценивая, какой инструмент выбрать. Надо было, наверное, что-то сделать: закричать или окно открыть. Но Каноко лишь растерянно замерла. Ну зачем, зачем мама забрала приставку? Сидела бы сейчас, играла, проходила квест с горным озером и даже не подозревала бы, что совсем рядом, в канале, может жить какая-то жуть. В то, что ёкаи «миленькие существа из детских сказок», Каноко давно перестала верить.

Каппа тем временем начал аккуратно, с невероятной точностью и вниманием к деталям обрезать ветви. Сцена была настолько абсурдной, что Каноко едва не расхохоталась. Наружу вырвался только один истерический смешок. Победа, можно сказать.

«Что ж, жизнь полна неожиданностей. И иногда они вылезают из каналов со швейцарским ножом в руке».

А теперь она просто вернется в комнату, включит компьютер и больше никогда не будет видеть мифических жаб, собирающих в охапку сухие веточки. Вязанка у него получилась немаленькая. Интересно, в воду с собой утащит? Они же намокнут. В печку их уже не положишь.

Каноко улыбнулась, представляя, как каппа, оказавшись в традиционном доме, задвигает сёдзи и аккуратно раскладывает по полу веточки – на просушку. А может, привязывает каждую на веревочку и вешает на веранду – пусть ветер с гор обдует их со всех сторон. А потом разводит в очаге огонь – яркий, жаркий, с блестящими оранжевыми и желтыми искрами – и греется около него долгими вечерами.

Вот только каппа, кажется, что-то перепутал. Ветки он потащил не в воду – а к ее, Каноко, дому. Аккуратно сложил костерком и начал хлопать себя по бокам, будто забыл, в какой из карманов брюк положил чрезвычайно важную и нужную ему сейчас вещь.

И тут до Каноко дошло, что дела обстоят куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Каппа, видимо, предпочитал греться под котацу или вообще в онсене[2], гоблин водяной. А ветки