Теплица для попаданки. Ягодка для барина - Вивьен Ламур

Дверь закрылась. Я осталась одна. В странной комнате. В чужом теле. В мире, который, судя по всему, отстал от моего на добрую сотню лет.

Я прислушалась. За стеной поскрипывали половицы, доносились приглушенные голоса. Где-то далеко лаяла собака. Наверное та самая, рыжая.

Я стиснула кулаки под одеялом. Все внутри сжималось от ужаса. Но вместе с теплом и едой вернулась какая-то тень мысли, островка сознания. Выжить. Сначала нужно выжить. А потом… потом разберусь. Как разберусь, понятия не имела. Но отступать было некуда.

Я закрыла глаза, пытаясь прогнать дрожь, которая шла уже не от холода, а от осознания всей безумности происходящего.

Глава 3

Вечерние дела

(Николай Каменев)

Отдав Лизу, как она назвалась, в заботливые и ворчливые руки Пелагеи, я наконец позволил себе расслабиться. Адреналин уходил, оставляя приятную усталость в мышцах и ту самую легкую дрожь в коленках, что всегда накатывает после резкой скачки и неожиданности. В прихожей пахло мокрой собачьей шерстью, снегом и воском. Шайтан, довольный, уже растянулся на своем коврике.

— Ладно, лежебока, — бросил я ему, снимая промокшую насквозь шапку и швыряя ее на вешалку. — Отдыхай. Заработал.

Он лишь пошевелил ухом.

Я поднялся в свои комнаты: спальню и кабинет, что располагались на втором этаже. Дом, построенный еще дедом, был просторным, с высокими потолками, и зимой в нем гуляли сквозняки, но мои покои Пелагея всегда держала в образцовом тепле. Печь в углу мягко потрескивала.

Скинув промокший охотничий сюртук и сапоги, я умылся ледяной водой из кувшина: привычка, оставшаяся со службы. Переоделся в сухое: простые шерстяные брюки, мягкую льняную рубаху, теплые носки. Одежда была не щегольская, но добротная, удобная. В кабинете налил из графина рюмку водки, выпил залпом. Огонь разлился по жилам, завершая процесс отогрева.

Спустился вниз, в столовую: с большим дубовым столом, буфетом и видом в парк. Сейчас за окном уже сгущались синие декабрьские сумерки.

На столе, под льняной салфеткой, меня ждал незамысловатый, но сытный ужин холостяка: тарелка щей, гречневая каша с грибами, кусок холодной отварной телятины, соленый огурец да ржаной хлеб. Свой, с моей же мельницы.

Я ел не торопясь, методично, читая свежий номер «Русского слова», что привезли из города. Новости были тревожные: забастовки в Питере, речи в Думе, царь где-то в Царском… Мир за пределами Каменевки будто раскачивался на волнах. Я отложил газету. Моя вселенная была здесь: земля, урожай, скот. И теперь — загадочная девушка наверху.

Закончив, я позвонил в колокольчик. Вошла одна из девушек, Анюта, убрала посуду.

— Позови ко мне Анисима Ивановича, — сказал я ей. — Да скажи Пелагее, чтобы зашла, как освободится.

Управляющий мой, Анисим Иванович, появился быстро: подтянутый, седеющий, в неизменном потертом пиджаке. Он отдавал отчетом, цифрами, а пахло от него, как всегда, конюшней, дегтем и махоркой.

— Садитесь, Анисим Иванович, — кивнул я на стул напротив. — Как дела?

— Все по плану, Николай Сергеевич, — начал он, доставая из кармана потрепанную книжечку. — Молотилка на гумне чинится, к вечеру закончим. На мельнице Тарасыч говорит, подшипник скрипит на валу, к завтрему разберет, посмотрит…

Я слушал, задавая короткие вопросы. Дела шли своим чередом. Зерно на мельницу подвозили, скот в зимних стойлах стоял без падежа. Все было как всегда. И это «как всегда» вдруг показалось мне особенно ценным.

— Спасибо, — прервал я его на отчете о закупке соли. — Теперь другой вопрос. Не слышно ли чего в округе? Не пропадал ли кто?

Анисим Иванович поднял на меня удивленные глаза.

— Как пропадал, барин? Беспаспортных, что ли, урядник ищет? Да нет, тихо. Свои все по пачпортам. Воловьи пруды свои три семьи на зиму приняли, так те вон еще осенью пришли, документы в порядке. Больше никого.

— Не беглых, — уточнил я, выбирая слова. — Девушку. Молодую. Из благородных, судя по всему.

Лицо управляющего стало совсем недоуменным.

— Барышню? У нас в уезде? Да кто ж их, благородных-то, тут считай по пальцам. Свои все на месте. Чай, если б пропала, урядник бы поскакал, земский, вся округа на ушах стояла. Никаких слухов не было, Николай Сергеевич. Честное слово.

Я поверил. Анисим Иванович был человек точный, слухи любил, но проверял. Если он не слышал — значит, действительно не было.

— Ладно, — вздохнул я. — Держи ухо востро. Коли что услышишь — сразу ко мне. А пока у нас в доме появилась… гостья. Найденыш. В овраге под Чертополоховым Шайтан откопал. Совсем замерзала.

— Ох, дело-то какое, — прошептал управляющий, качая головой. — И кто ж ее так…

— Не знаю. Пока не знаю. Она в шоке. Зовет себя Лизой. Поживет тут, оклемается. Ты народу скажи не судачить зря и не пугать ее. Как к гостье относиться.

— Слушаюсь, — кивнул Анисим Иванович, но в его глазах читалось живое любопытство и легкая тревога. Лишний рот зимой, да еще и с тайной — головная боль для хозяйства. Он это сразу просчитал. — Народ-то, конечно, болтать будет…

— Пусть болтают, — отрезал я. — Только чтобы при ней ни слова. И чтобы слуги мои вели себя прилично. Понятно?

— Понятно, Николай Сергеевич. Я все устрою.

Я отпустил его. Следом, постучавшись для виду, вошла Пелагея. Лицо у нее было озабоченное, как после генерального смотра.

— Ну что, няня? Как она?

— Жива, слава Богу, — вздохнула Пелагея, утирая руки о фартук. — Отогрели, отмыли, накормили бульоном. Спит теперь, кажись. Силы нет никакой, одна тень.

— И что скажешь?

Пелагея помолчала, собираясь с мыслями.

— Сказать-то… Девица странная, барин. Руки барышни, белые, тонкие. Ни мозолей, ни шрамов. А ведет себя… не то чтобы дико, а с умом каким-то нездешним. Воду в тазу рукой пробовать стала, температуру проверять. Виданное ли дело? То ли не доверяет, барин, то ли… сама не знаю, что подумать. Будто никогда горячей воды не видала и боится обжечься. А с чего бы это барышне бояться? Да и говорит… — она замялась.

— Говорит что?

— Да не так говорит, как смотрит, — выпалила наконец Пелагея. — Взгляд у нее, Николай Сергеевич, не испуганный уже, а… оценивающий. Как будто она не тут, понимаешь? И на вопросы про родню ничегошеньки не помнит. Только имя. Лиза, говорит. А больше — пустота.

«Потеря памяти от шока и холода», — подумал я. Логично. Но в словах Пелагеи звучала неуверенность.

— Может, и вправду не помнит, — сказал я вслух. — Ударилась, замерзла… Случается.

— Может, и так, — неохотно согласилась Пелагея. — Только чует мое сердце… неладно что-то. Откуда ей тут, в наших лесах, взяться-то, барышне этакой? Уж не беглая ли какая