Атомщик. 1939 - Антон Дмитриевич Емельянов

— Когда реакция надкритическая, — голос Иоффе стал тише. — Экспоненциальный рост и основа для создания бомбы нового поколения.

Не зря в прошлом году на Президиуме Академии Наук СССР он настаивал на создании постоянной комиссии по атомному ядру. И да, на это направление бросили новые силы, но достаточно ли их будет, если вон уже студенты начинают понимать, к чему это ведет? Точно, на будущей конференции в Харькове нужно будет обязательно об этом рассказать. Возможно, если темой заинтересуются не только ученые, но и армия с НКВД, то дело получится сдвинуть с мертвой точки. Все-таки в той же Германии или Соединенных Штатах вопросу уделяли гораздо больше внимания.

Неожиданно Иоффе вспомнил, что знает стоящего перед ним студента. Мысли об НКВД, видимо, освежили память. Значит, перед ним сын замглавы Ленинградского отделения. И он, конечно, неплохо себя показал, но вряд ли сам до всего этого додумался. Точно нет! А вот его отец… Очень похоже на попытку навести мосты и заодно пристроить не самого путевого отпрыска. Абрам Федорович не очень любил попытки подменить талант протекцией, но ради дела…

— И чего вы хотите? — осторожно спросил он, когда студент закончил выступление.

Впрочем — поправил сам себя Иоффе — если Антоновы захотят делать бомбу, то тут он будет вынужден им отказать. В некоторых вопросах точно не стоит спешить… Он сам не заметил, как начал себя накручивать, злиться и уже был готов от греха подальше и вовсе закончить этот разговор, но студент снова его удивил.

— Я хочу с вашей помощью собрать прототип электростанции, работающей на атомном принципе. Небольшую, — он показал еще несколько расчетов, на этот раз на бумаге. — На 1 мегаватт нам для поддержания реакции потребуется 43 килограмма оксида урана. И насколько мне известно руда, которую сейчас добывают для Радиевого института в Фергане, как раз его содержит. Немного, где-то всего 0,1–0,5 процента, но сорока тонн, что влезут как раз в один новый железнодорожный вагон, нам хватит с головой.

— Кажется, такие запасы там есть прямо сейчас, но у нас нет свободного транспорта, — задумался Иоффе.

— Вопрос с транспортом я решу в Горсовете, — отмахнулся Антонов-младший, словно это была сущая мелочь. Что ж, связь с НКВД после такого стала очевидной, и Иоффе окончательно успокоился.

Эта контора иногда действовала странно, иногда жестко, но… Если она была на твоей стороне, на нее можно было положиться.

— Мне нужен будет запрос от ЛФТИ на доставку урана, — Антонов дождался кивка Иоффе и продолжил. — Также нужно будет достать чистый графит без примеси бора, который иначе остановит нашу реакцию. Для этого хотел бы заранее зарезервировать вакуумные печи ЛФТИ.

— И что вы хотите сделать? — Иоффе не знал об опасности бора для разделения ядра. Похоже, еще одна из находок НКВД.

— Температура 1200 градусов плюс хлорирование, почти как при создании анодов для сверхмощных радиоламп.

— Будет, это несложно.

— Также напишите записку для завода № 211, от них нам потребуется 320 килограммов бериллиевых отражателей, чтобы обложить стенки будущего реактора.

— У «Светланы» они есть?

— Они используют его для рентгеновских трубок, так что за две недели, что к нам едет уран, точно должны справиться и с нашим заказом. Так, дальше, — студент задумался. — Цирконий с Урала, забронировать заказ для изготовления из него трубок на Кировском. Еще для контроля нам понадобятся фотоумножитель ФЭУ-1…

Иоффе мысленно заметил, что на этот раз Антонов ничего не сказал о чистоте металла. Значит, примеси гафния в цирконии будут не так критичны, как бор[1]. Эх, столько всего хотелось спросить, но… Не со студентом же обсуждать технические нюансы.

— ФЭУ-1 есть на складе, — продолжил разговор Иоффе.

— Прекрасно, тогда еще реле от зенитного прожектора, кажется, быстрее сейчас ничего нет. Бор-кадмиевые стержни для аварийного прерывания процесса. И бетон с бор-алюминием для защитной подложки…

Студент замолчал, Иоффе тоже задумался. Появление связанных с бором стержней и бетона, с учетом заявленной выше опасности этого химического элемента для реакции, явно говорило о том, что в проекте заложены и элементы системы безопасности. Это тоже подкупало. Впрочем, что было важнее всего: институт использовал только собственные ресурсы, а во всем остальном можно было положиться на Антонова-старшего… И тому бы поскорее выйти на личный контакт, потому что Иоффе хоть и готов был подождать. Но немного!

Он написал все запросы, что от него попросили, и передал их студенту. Эх, если бы в молодом Советском государстве каждый мог все так просто решить, просто попросив то, что ему нужно.

* * *

Я выдохнул. Поход в гости к «отцу советской физики» оказался на удивление удачным. Если честно, то думал, что ученый просто размажет меня вопросами, откуда взялись те или иные формулы и граничные показатели, но… Он просто заинтересовался и дал свое согласие на старт нового проекта в случае, если я добуду все, что обещал.

Кажется, он в меня до конца не поверил. А вот я не сомневался, что все получится. После недавних чисток бюрократического аппарата Ленинграда при личном участии товарища Жданова некоторые просто боялись лишний раз поднять голову, а я вот, наоборот, считал, что в подобных условиях как раз и можно развернуться.

— Антонов! — на выходе из института меня окликнули два парня в потрепанных синих куртках. Кажется, бывших спецовках. Мгновение и память подсказала, что эти тоже раньше были в списке моих жертв. А это значит что? До них дошли последние новости, и меня снова собрались бить.

— Прошу прощения! Никак не могу позволить себе портить одежду кровью! — я протолкнулся сквозь столпившихся на входе студентов.

Не знаю, откуда взялось это неожиданное веселье, но мне на самом деле хотелось хохотать, пока бежал от двух пыхтящих у меня за спиной парней. Видимо, правы оказались те, кто говорил, что тело определяет сознание. Помолодел, гормоны зашалили, и мысли сразу же понеслись вскачь.

Я добежал до почти отъехавшего от остановки трамвая. Дернул за деревянную ручку, открывая двери — тут они полностью на мускульной тяге, никакой автоматики. Внутри меня встретил суровый взгляд кондуктора, но я засунул руку в карман, нашел пятнадцать копеек и получил свой билет. Вот меня и простили. Трамвай тем временем неспешно тронулся, а за окном остались две недовольные физиономии.

Что интересно: они ведь тоже могли успеть заскочить внутрь, но, кажется, просто не захотели тратить на это деньги. Я обратился к памяти Антонова-младшего, а пятнадцать копеек это много? Как оказалось, не особо. Разнорабочие на Кировском получали по 150 рублей, токари