Системный тактик - Макс Крынов

Женщина сказала еще что-то, но я не разобрал слов.

Внизу, там, где в прежней жизни был холодный придаток, тощие до невозможности колени, ненавистный рудимент, с которым приходилось обращаться осторожно, хотя он того не заслуживал, теперь было живое тело.

— Корбин, посмотри на маму, — в очередной раз повторила женщина. И ее голос был наполнен такой тоской, что я наконец заставил себя оторваться от невозможного ощущения в ногах и посмотрел на нее.

Лицо было чужим, но внутри шевельнулось узнавание. Не мое.

Мать, — подсказала память. — Леди Мира Даллос.

Память нахлынула мягкой волной, даря мне и другие образы. Теплые руки, запах дорогого мыла, мягкий голос перед тренировками. Ладонь на плече. Настойчивые просьбы говорить о своих проблемах, сообщать, если станет тяжело, не терпеть, не геройствовать, не доказывать никому ничего.

Она была матерью Корбина. А я, получается (вот сюрприз), этот самый Корбин и есть.

За ее спиной стоял мужчина: высокий, сухой, с властным лицом и сединой у висков. Он сложил руки за спиной и держался неподвижно, с аристократической холодностью. Его веки были чуть опущены, подбородок напряжен, взгляд уходил в сторону, не смотря ни на женщину, ни на меня.

Отец, — всплыло в памяти. — Лорд Эдвин Даллос.

Вместе с именем пришло ощущение строгих кабинетов, тяжелых разговоров за закрытой дверью, коротких и равнодушных вопросов о самочувствии.

Я повернул голову туда, куда смотрел он.

У стены стоял мужчина в длинной темной одежде, подпоясанной широким ремнем с плоскими металлическими пластинами. На рукавах у него были нашиты узкие полосы с зелеными и серебристыми нитями, на груди висел кожаный футляр с инструментами, у пояса — несколько маленьких флаконов, застегнутых в отдельные петли. Руки он держал перед собой. Пальцы были чистыми, ногти короткими, на запястье виднелась тонкая цепочка с овальным знаком.

Лекарь.

Память Корбина услужливо подбросила картинку: этот человек приходил к Корбину после ушибов, перенапряжений и неудачных тренировок, прикладывал ладони к груди или животу, задавал вопросы о боли, смотрел на язык, зрачки, измеряли пульс и говорили родителям что-то, что мальчик не всегда понимал. Вспомнить его имя не удавалось.

Лицо у лекаря было хмурое. С таким не сообщают радостные новости.

В зале были еще трое.

Седой мужчина с перевязанной рукой стоял ближе к жаровне. Широкие плечи, старая тренировочная куртка, прямой взгляд. Пальцы толстые и грубые, седые волосы, собранные сзади. Усталость на лице он даже не пытался прятать. Этого знаю. Мастер Хорн, наставник. Не тот ласковый взрослый, который поглаживает по голове за любую попытку что-то сделать, а человек, привыкший требовать результата.

Рядом с колонной стояла девочка лет двенадцати. Светлые волосы сбились у висков, лицо было заплаканным, руки сжаты перед грудью так крепко, что пальцы побелели. Элина. Младшая сестра. В памяти вспыхнула ее вчерашняя болтовня у двери и просьба побыть со мной в тренировочном зале. Кажется, я ей отказал. Грубо.

У двери, чуть позади всех, стоял молодой парень в ученической форме, которая сидела свободно в плечах. Он почему-то выглядел растерянным и виноватым и держался так, словно его пустили сюда из жалости.

Рейн. Ученик дома Хорна. Друг, помощник, спарринг-партнер, который иногда объяснял упражнения после занятий и не смеялся, когда Корбин путался в стойках. А путался он постоянно.

При взгляде на Рейна внутри поднималась черная, густая зависть.

Она была не моей: тело узнало его раньше. Вместе с именем нахлынуло ощущение обиды, сравнения, странная смесь благодарности, унижения и болезненной привязанности.

Рейн был рядом, когда у Корбина не получались упражнения. Рейн показывал, как правильно выполнять что-то. Рейн не хвастался, когда его хвалили, а хвалили его часто. Рейн был ЛУЧШЕ.

Седой наставник заметил, что я смотрю уже осознанно, и его лицо изменилось. На нем не появилось радости, но он облегченно перевел дыхание.

— Он пришел в себя, госпожа Даллос, — сказал лекарь, опустившись рядом и коснувшись пальцами моего запястья. — Дыхание неровное, пульс высокий, но сознание вернулось.

Мира Даллос всхлипнула так, что ее плечи дрогнули, но ладонь мою не выпустила.

— Корбин, милый, скажи хоть что-нибудь! Ты меня слышишь? Понимаешь, где находишься? Корбин, я не вынесу молчания!

Я открыл рот, но горло все еще жгло, а язык плохо слушался.

— Слышу, — выдавил я, и голос оказался выше, тоньше, моложе, чем должен был быть.

Мой голос.

И не мой.

Мать Корбина закрыла глаза, прижала мою ладонь к губам и на несколько секунд застыла. Я чувствовал ее дыхание кожей. Это было слишком близко, слишком сильно, слишком чуждо, но вместе с тем внутри, под моим собственным страхом, шевелилась привычная детская потребность не огорчать ее.

— Слава всемилостивым, — прошептала она, а потом сразу подняла голову к лекарю. — Вы сказали, что он пришел в себя? Значит, теперь вы можете объяснить, почему проверка, которую вы все называли бережной и безопасной, закончилась тем, что мой сын упал на пол бездыханным?!

Отец за ее спиной закрыл глаза.

Хорн сжал челюсти и процедил:

— Сегодняшний провал испытания не был случайностью, госпожа Даллос. При всем уважении к вам, к лорду Эдвину и к вашему дому, я больше не могу делать вид, что мальчик всего лишь отстает от остальных и со временем догонит группу.

Женщина резко повернула голову.

— Не сейчас, мастер Хорн! — сказала она с такой неприязнью, что Элина у колонны вздрогнула. — Мой сын лежит на полу после приступа, лекарь еще не сказал мне, насколько все опасно, а вы снова начинаете разговор о занятиях!

Мастер Хорн поклонился, но не отвел взгляда и не замолчал.

— Простите, госпожа, но я слишком часто слышу «не сейчас, мастер Хорн» в этом доме. И каждый раз они означают, что неприятный разговор снова откладывается до следующей беды. Я не желаю, чтобы после очередного срыва учебной техники Корбин уже не очнулся.

— Хорн, — произнес отец.

Наставник посмотрел на него и все равно продолжил:

— Лорд Эдвин, я уважаю ваш дом и много лет работаю с вашими людьми. Скажу прямо: лучше остановить боевые тренировки сейчас, чем ждать, пока мальчик потеряет сознание в лесу, на дороге или во время учебного боя.

В зале стало очень тихо. В жаровне треснул уголек.

Я лежал на камне, сжимал пальцы ног и одновременно слушал взрослых, которые обсуждали жизнь мальчика, в чьем теле я оказался.

Память вспыхнула обрывками.

Тренировочный зал,