Системный тактик - Макс Крынов

но не этот малый зал дома Даллосов, а более широкий, с длинными окнами, рядами учеников и совершенно другим наставником, более гладким, улыбчивым и неприятно вежливым. Я стою в группе, держу руки не там, где нужно, задерживаю дыхание на середине движения, путаю перенос веса и вижу, как у остальных это выходит спокойно, привычно, без заметного усилия. Кто-то смеется, но смех быстро обрывает наставник, потому что смеяться над сыном Даллосов чревато проблемами.

Потом появляется мать.

Она входит в зал, разговаривает с наставником, держит голос ровным, просит не перегружать Корбина и давать ему задания по силам, потому что «мальчик старается, но после занятий у него дрожат руки, болит голова и он долго не может уснуть». Наставник кивает. Задания действительно становятся мягче. «Корбину на сегодня достаточно». «Корбин пока пусть повторит базу». «Корбин не участвует в парной отработке, ему рано».

Материнская ладонь ложится на плечо.

Улыбка Корбина появляется в ответ — благодарная, смущенная, облегченная. У него не получались упражнения, а теперь выходят, потому что упражнения стали легче. Мама помогла. Остальные в это время уже переходят дальше, а Корбин топчется на месте.

Другой обрывок.

Отец забирает меня после тренировки и долго говорит с наставником у выхода. «Без лишней жесткости». «Нам не нужны травмы». «Он еще выправится, главное не отбить желание». Отец сыплет деньгами, использует давние договоренности, приглашает учителей, приказывает купить артефактные мази, редкие сборы. Даже всевозможные проверки переносят в домашний зал, чтобы те прошли без зрителей, чтобы отец сам выбрал, что сообщать другим Домам и что писать в отчете.

Сегодняшняя проверка так и проходит, в малом испытательном зале дома Даллосов, за закрытыми дверьми. Только семья, мастер Хорн, лекарь и Рейн, который так часто бывает здесь, что уже практически младший член семьи. На подставке бледно светится артефактная сфера. Корбину нужно было взять ее в руки, втянуть ману, прогнать по энергоканалам и вернуть обратно в артефакт. Этим он показал бы вместительность внутреннего резерва, устойчивость каналов и реакцию на мягкое внешнее воздействие.

Корбин кладет ладони на холодную поверхность, пытается выполнить требуемое, но получает резкую вспышку. В груди растекается боль, под кожей — неуправляемый жар. Крик матери, голос Хорна, чьи-то руки, что тянутся ко мне, но не успевают меня подхватить. Удар затылком о каменный пол, темнота.

Мне следовало ужаснуться. Выходит, я умер и оказался в чужом теле. Вокруг толпятся люди, которые знали не меня, а Корбина. В голове лежат чужие обиды, чужие привычки, чужие привязанности, чужое детство и чужая семья. Меня называют сыном, и какая-то часть тела отзывается на это раньше, чем мой разум успевает сказать, что это ошибка.

Лекарь отпустил мое запястье, поднял голову и посмотрел сначала на мать, потом на отца.

— Резерв мальчика нестабилен, — он с заметной осторожностью подбирает слова. — Энергоканалы почти перестали расти, их проводимость ниже ожидаемой для его возраста и происхождения. Реакция на нагрузку чужой маной опасная, что мы сегодня увидели даже на щадящем режиме сферы.

Мать сжала мою ладонь крепче.

— Говорите яснее, — потребовала она, хотя голос у нее дрогнул. — Я не хочу слушать пространные объяснения, когда речь идет о моем ребенке!

Лекарь помолчал, подбирая слова.

— Я не стану утверждать, что боевой путь для него невозможен, потому что в таких вопросах редко бывает полная невозможность, — сказал он наконец. — При текущих данных подготовка Корбина как бойца будет… будет довольно сложной, требующей постоянного контроля. Нагрузки, которые другим его ровесникам по плечу, для него непомерны.

Хорн коротко выдохнул носом. И я вспоминаю, что он говорил об этом уже не раз, а его не слушали.

— Что вы посоветуете? — спросил отец, не открывая глаз.

— Достаточно много, — ответил лекарь. — Я бы запретил работу с внешней маной до подробного обследования, отменил любые упражнения, где нужно использовать резерв, убрал парные техники. На ближайшие недели я оставил бы только восстановление, наблюдение и мягкую физическую подготовку.

Мягкая физическая подготовка? Эти слова едва не довели меня до истерики. Смех сейчас был бы диким и неуместным. Мальчик в этом теле провалил испытание, семья получила подтверждение, что наследник не потянет боевой путь. Да все это уже случилось из-за «мягкой физической подготовки»!

Пока мать всхлипывала и шептала что-то утешающее, я принялся осторожно шевелить ногами. Мне хотелось подняться немедленно, прямо сейчас встать с этого холодного камня, даже если тело рухнет обратно через секунду, даже если все вокруг закричат, даже если лекарь запретит, потому что в моей голове не осталось ничего важнее одного вопроса.

Смогу ли я встать?

— Корбин, — тихо сказала Элина у колонны. Мать резко обернулась на голос, может, готовая скомандовать «не мешать брату», но девочка уже сделала шаг вперед. — Ты правда нас слышишь? Ты помнишь меня? Ты так страшно упал… я думала, ты больше не откроешь глаза, и никто мне ничего не объяснял, только говорили стоять дальше и не мешать…

— Элина, стой там, — сказал отец негромко. — Сейчас лекарь работает, а твоему брату нельзя волноваться.

Девочка остановилась, прикусила губу и быстро закивала.

Я посмотрел на нее и нашел в себе ответ, который принадлежал и мне, и одновременно не мне.

— Помню, — сказал я хрипло. — Ты Элина.

Рейн у двери опустил взгляд.

Я заметил это и неожиданно для себя ощутил, как внутри Корбина болезненно дернулось что-то старое. Рейн тоже переживал. Рейн был здоровым, сильным ребенком, растущим как надо, но он мне не завидовал, не смеялся и не радовался моему провалу.

Хорн повернулся к лекарю.

— Его можно перенести в комнату?

— Через несколько минут, — ответил лекарь. — Сначала я должен убедиться, что судороги не повторятся, и снять остаточное возбуждение в каналах, иначе его будет лихорадить до ночи.

— Судороги? — переспросила мать.

— Краткие, после падения, — сказал лекарь и сразу добавил, видя ее лицо: — Они уже прошли, госпожа Даллос. Однако я хочу, чтобы вы понимали серьезность реакции. Испытание проводили не на пределе, а в условиях, которые были выбраны как наиболее щадящие. И даже так…

Мать посмотрела на отца.

— Эдвин, ты слышишь? Это семейное крыло, закрытый зал. Здесь присутствовал лекарь, проверку проводили без особой нагрузки, и даже так мы едва не потеряли его.

Отец медленно кивнул, посмотрел на меня, и я впервые увидел в его лице не властность, а растерянность человека, у которого закончились привычные способы решать