Тот, кто видит долги - Павел Белянов

А главное, он умел перебрасывать. Взять чужую расплату и перевесить ее в другое место или в другую форму. Снять смерть с ребенка и оставить семье долгую болезнь, которую можно лечить. Убрать разорение и оставить человеку хромоту, которая догонит его через год на пустом месте, оступится на ровной дороге и не поймет, за что. Равный переброс, беду на беду той же тяжести, но помягче по виду, давался Мареку тяжело, выбивал его дня на три. А если он пробовал сделать счет по-настоящему меньше, его выворачивало так, что он потом отлеживался неделю и боялся, что в следующий раз не встанет.

Он мог делать это редко. Раз в месяц, край, два, если совсем прижмет. Если он помогал чаще, если жадничал, тень начинала подбираться к нему самому, и он видел ее приближение заранее, как видел чужие нити. Свою собственную расплату за доброту. Пока он держал меру, тень стояла в отдалении. Он держал меру пятнадцать лет.

И вот сегодня кто-то перебросил долг с Вериной семьи, его почерком, его узлом, и ушел.

Чайник давно вскипел и остыл. Марек этого не заметил.

Он встал, подошел к окну. Двор был пустой, мокрый, под единственным фонарем стояла лужа и в ней дрожал свет. Ему нужно было спросить. Был только один, у кого можно спросить, и Марек этого разговора всегда избегал, потому что после него дурно спалось.

Он сел на пол, спиной к кровати, как привык. Закрыл глаза. И потянулся к своей нити, к той, что шла от него вверх, в темноту, к Силе. Она всегда была на месте, натянутая, живая. Он редко ее трогал, а сейчас тронул.

Он не говорил словами. Со словами Сила не работала. Он просто подумал вопрос, всем собой сразу, как думают о боли. Есть еще один такой, как я? Кто-то, кто умеет вязать мои узлы?

Обычно Сила на такое не отвечала никак. Молчала, как молчит небо, если крикнуть в него.

Сейчас она ответила.

Марек почувствовал, как по его нити сверху потекло тепло, легкое, короткое, и в ладонь ему будто вложили что-то. Он открыл глаза. На полу перед ним лежал маленький займ, крошечный, из тех, что он иногда просил на пустяки. Взять на минуту чужую зоркость, услышать за стеной, вспомнить забытое имя. Он не просил ничего. А Сила дала.

Даром, без выплаты долга.

Она давала ему даром только тогда, когда ей было интересно.

Марек сидел на полу, держал в руке пустячную силу, которую не заказывал, и понимал одно. Он спросил, есть ли еще один такой, как он. И огромное, внимательное, которое семнадцать лет назад разглядывало его умирающим на бетоне, сейчас наклонилось к нему снова, с тем же самым любопытством, и ответило.

Ему тоже было интересно.

Глава вторая. Условия

Марека находили по-разному, а выходило всегда одинаково. Кто-то шептал кому-то на кухне, тот передавал дальше, и через третьи руки до человека добирался номер телефона без имени. Вывески у Марека не было. Такие, как он, рекламу не дают.

Про долги в городе знали все и не знал никто. Знали, как знают про смерть: где-то она есть, но не у нас, не сегодня, лучше не поминать. Большинство людей проживали жизнь и ни разу ничего у Силы не брали. Кто-то и не верил, пока не прижмет. А прижимало редко, но крепко, и тогда человек, который вчера смеялся над бабкиными сказками, ночью сидел на кухне и по памяти собирал, кому бы позвонить.

Занимали от безнадеги. Когда врачи разводили руками, когда суд шел ко дну, когда завтра надо было отдать долг, которого нет, а не отдашь, и семье конец. Тогда находился кто-то добрый, знающий, и говорил: есть способ. И объяснял, что за все надо платить, но про цену всегда говорил вскользь, будто это мелочь. Про цену никто не любил договаривать до конца. Марек как раз и был тем, кто договаривал.

Было такое утро, когда светло, а солнца нет. Облака были однородного серого цвета, какзастиранная простыня. Марек приготовил кофе в кофеварке, называемой туркой, старой, доставшейся от отца, приемного отца. Он пил его у окна, стоя. Во дворе дворник подметает мокрые листья, а они не подметались. Таким было обычное утро.

В 9 часов поступил первый звонок: по телефону говорил мужчина; голос был грубым, можно сказать, хриплым, как будто человек не спал всю ночь.

— Мне сказали, вы можете посмотреть, — сказал голос. — Ну, это. Долги.

— Могу, — сказал Марек. — Кто дал номер?

Всегда спрашивал. Ему важно было знать, откуда тянется ниточка, кто кому что нашептал. Иногда по одному этому уже становилось ясно, с чем придется иметь дело.

— Свояк. Ему год назад помогали, он говорил. Фамилий не надо, да?

— Не надо. Адрес.

Мужчина жил на окраине. Своего рода промзона — мешанина из домов, гаражей и заброшенных складов. Марек уехал. Он давно понял, что если человек решил позвонить, тянуть нельзя, надо выезжать прямо сейчас: к вечеру собеседник о звонке передумает, а долг никуда не денется и будет только расти. Дом представлял собой двухэтажную барачного типа постройку, которую давно пора было снести, а она все не сносилась. У двери курил мужчина лет сорока пяти, руки у него были все в мазуте, будто он только что вылез из-под машины. Это был Костя.

— Вы Марек? — Костя бросил окурок, не докурив. — Пойдемте. Жена на работе, никого нет.

В квартире пахло железом и жареным. На кухне на газете лежали разобранные детали, какая-то втулка, пружины. Костя работал руками, это Марек увидел сразу. И увидел другое.

На подоконнике сохли не цветы. Сох сам подоконник, дерево пошло трещинами, серое, будто из него выпили влагу. Долг был тяжелый и стоял тут не первый день.

— Садитесь, — сказал Костя. — Чаю? Или это, не пьете на работе?

— Сядьте сами, — сказал Марек. — И руку дайте.

Костя сел, вытер ладонь о штаны, протянул. Пальцы у него были горячие, живые, а вот запястье холодное. Марек прижал два пальца, нашел точку. Она была, матовая, глубокая. Костя должен был крепко.

— Рассказывайте, как брали, — сказал Марек. — Только честно. Я все равно увижу, если соврете, только время потеряем.

Костя долго молчал. Потом заговорил, глядя в стол.

— Полтора года назад, — сказал Костя. — Мне дали машину. Надо было посмотреть тормоза. Это была новая