Тот, кто видит долги - Павел Белянов

система, чего я раньше никогда не видел. Было бы стыдно признаться, что я заблудился, а деньги мне очень были нужны. Так что я… — Он остановился и сглотнул. Мне один человек рассказал, как попросить. Чтоб на час стать таким, кто умеет. Руки чужие, голова чужая, а делаешь сам. Я попросил. И сделал. Так сделал, как сам бы за неделю не сделал.

— Ты сделал это?

— Я сделал. И я сделал так, что это сработало, чего я не смог бы сделать за неделю, если бы это зависело от меня.

— И что случилось?

— Он привез жену и ребенка домой из больницы после родов. Он не разбил ее. Я боялся, что услышу об этом в вечерних новостях, но не услышал. И они добрались домой.

Костя поднял глаза, в них было подобие надежды.

— Я сделал что-то хорошее. Эти люди живы. Этого ли достаточно, чтобы не нести строгой ответственности за свои поступки?

— Это очень распространенный аргумент, — сказал Марек. — Что для того, кто совершает добрый поступок, воздаяние тоже должно быть добрым.

— Но Сила, — продолжил Марек, — не действует таким образом. Силе было все равно, кого он перевозил, и Силе было все равно, кого он возвращал. Когда ты перенимаешь навык у кого-то другого, ты расплачиваешься своим собственным.

— Тебе воздают за то, что ты взял, — сказал Марек. — Не за то, что ты сделал. Ты должен различать эти два действия.

Марек закрыл глаза, чтобы рассмотреть нить. Прядь спускалась во тьму, натянутая и готовая принять все, что Сила намеревалась забрать. Не все могли видеть путь, но Марек знал дорогу. Долг всегда будет тесно связано с тем, что было изначально взято у тебя. Когда ты берешь на себя опыт другого мастера, твой долг будет исходить из глубины твоих собственных талантов.

Не прошло и минуты, как Марек понял, куда это ударит. Нехорошее место, это точно.

— Плохо? — спросил Костя.

— Она хочет забрать руки, — медленно ответил Марек. — Вместо этого она хочет забрать все, чему учил тебя твой отец. Он научил тебя всему, он направлял тебя, и она лишит тебя этого! Ты будешь сидеть там, уставившись на двигатель, понятия не имея, с чего начать, и ты всегда будешь думать о своем отце, но не будешь помнить, чему он тебя научил.

Костя побледнел как полотно; смерть отца, очевидно, все еще сильно его ранила.

— Неужели ничего нельзя сделать? — неуверенно спросил он. — Говорили, что ты можешь что-то здесь сделать…

Вот тут начиналась настоящая работа.

— Да, я могу это сделать, я исправлю это, — заявил Марек. — Но я не могу убрать долг, долг есть долг, кто-то должен будет его погасить. Я просто изменю форму; я попрошу ее взять что-нибудь другое вместо этого, что-нибудь полегче: возможно, лишить тебя воспоминаний об отце, возможно, временно лишить тебя использования рук. Ты будешь страдать от болей в суставах полгода, не сможешь работать, но потом это закончится. Я позабочусь об этом. Это будет тяжело, но ты переживешь это испытание, и твой отец не оставит тебя.

— Хорошо! Делай тогда! Сделай так! — рявкнул Костя.

Марек поднял ладонь.

— Погодите. — Марек поднял ладонь. — За это придется доплатить. Сила не меняет форму просто так. Хочешь помягче, положи сверху что-то еще, от себя. И вот это уже вы решаете, не я.

— Что доплатить? Деньги?

— Сила требует платы за новую форму. Я не могу изменить ее так просто. Чтобы сделать что-то легче, должна быть добавлена другая плата от человека, чью плату я получил. Это не мне решать, это тебе.

— Зачем этот дополнительный сбор, деньги?

— Деньги? Нет. — Марек на мгновение замолчал. — Она хочет сладости. Она потребует вкус сахара, сладкого, как мед или мармелад, навсегда. Ты будешь есть, но не будешь знать, почему это вкусно.

Костя не сводил с него глаз.

— Вкус сладости? Зачем ей это?

— Я не знаю, — признался Марек, — и можешь быть уверен в этом. — Он почувствовал, как его укололи булавкой. — Она в последнее время так делает. Она начала собирать по мелочи. Вкус, определенные цвета, умение свистеть. Вначале она брала только большие вещи. Теперь она просто копит их, у нее есть цель, которую я не могу понять. Я не могу сказать, почему она собирает это, она мне не говорит, и не обязана.

Хотя это было сказано небрежно, слова застряли у него в голове. С тех пор как он стал посредником в Силе, за последний год таких случаев стало появляться все больше и больше. Она начала торговаться так, что он понятия не имел, зачем. И хотя он больше не пытался искать какую-либо логику в том, что делает Сила, он все же чувствовал ее изменения, как старик чувствует погоду в костях.

Костя думал долго. Потом махнул рукой.

— Да и черт с ним, со сладким. Мне пятьдесят скоро, я и так… Отца оставьте. Слышите? Отца не отдам.

— Уверены?

— Уверен.

Костя решил для себя, своим мозгом.

Потом была работа, и Марек выполнил ее.

Ему не нужно было пользоваться перебросом долга на другого человека, ибо переброс был для самых крайних случаев, когда не было другого выхода, когда на кону стояла жизнь ребенка или чья-то жизнь, потому что трансфер так истощал Марека, что он неделями лежал плашмя на спине.

На этот раз оказалось достаточно просто ухватиться за нить, установить контакт с Силой и выдвинуть новые предложения — идею обмена.

Сила молчаливо согласилась, как и во всем остальном.

Ей нравились обмены, в которых человек своими руками вносил что-то в весы.

Когда Марек открыл глаза, подоконник за спиной Кости уже не трещал. Дерево осталось серым, но живым.

— Все, — сказал Марек. — Через недельку заболят руки. Терпите, не пугайтесь, это оно и есть. К весне пройдет. И сладкого не ищите, его для вас больше нет.

Костя молчал, потом вдруг закрыл лицо ладонями. Плечи у него затряслись. Марек отвернулся, дал ему минуту. Он не любил на это смотреть. Люди плакали от облегчения так же, как от горя, разницы почти не было.

Костя проводил его до двери, сунул конверт. Марек убрал, не смотря внутрь.

— Слушайте, — сказал Костя уже на пороге. — А тот, кто мне про Силу рассказал. Ну, как просить. Он не такой, как вы? Он тоже видит?

Марек остановился.

— Какой он был?

— Да обычный. В кафешке познакомились, разговорились. Он будто и не про меня говорил, а так, байку травил, а у меня в голове осело. Я потом сам додумался попросить. — Костя нахмурился. — Я его и не вспомню