Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

Высочество, если бы всё было так просто… Немцев при дворе нас много, и Бирон своих из Курляндии всех на важные посты расставил. А русские… русские дворяне его ненавидят, но боятся «Тайной канцелярии». Одно слово против Бирона — и дыба, Сибирь, Кнут. Он же… он же как зверь лютый.

«Административный ресурс», — отметила Маша. — «Опирается на своих, чужих держит в страхе с помощью ЧОПа — Тайной канцелярии. Ситуация тяжелая. Но в любой системе есть трещины».

— А что же другие? — Маша продолжала играть роль испуганной принцессы. — Граф Миних, которого ты упоминала… Он же фельдмаршал! У него же солдаты! Разве он не может… ну… поговорить с Бироном? Навести порядок?

При имени Миниха Доротея вздрогнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство.

— Миних… Бурхард Христофорович… О, он Бирона ненавидит больше всех. Они же старые соперники. Миних полагал, что после смерти государыни он станет самым главным в армии, а Бирон его… задвинул. Обделил. Не дал наград, не дал власти. Миних сейчас как туча ходит. У него гвардия в руках, но Бирон его ЧОПовцев — солдат полка Его Величества — повсюду расставил, чтобы за Минихом следить.

«О! Вот она, трещина!» — Маша чуть не хлопнула в ладоши. — «Миша-афганец из моего подъезда! Суровый вояка, которого обидел наглый директор-самозванец. Мерчандайзер Миних, который считает, что он тянет весь отдел, а Бирон только сливки снимает. Ему не нужны деньги, ему нужно признание и власть. Если дать ему правильную мотивацию…»

— Значит, Миних обижен, — Маша кивнула. — Это хорошо. А Остерман? Кто этот Остерман?

— Граф Андрей Иванович! — Доротея произнесла это имя с благоговением, смешанным с боязнью. — Вице-канцлер. Умнейшая голова империи! Он… он как змея, Ваше Высочество. Скользкий. Никто не знает, что у него на уме. Бирон его побаивается и советуется с ним во всём. Но Остерман всегда при той власти, которая сильнее.

«Главный бухгалтер и юрист в одном лице», — классифицировала Маша. — «Сидит на приходе-расходе, знает все схемы. С таким нельзя воевать в лоб. Его нужно… перекупить. Или хотя бы нейтрализовать».

Маша замолчала, переваривая информацию. Расклад был паршивый, но понятный.

1. Бирон (наглый директор-самозванец) — ЧОП, административный ресурс, ключи от сейфа.

2. Маша (в теле Анны Леопольдовны) — «Товар» (Ванечка), законное право на управление.

3. Миних (обиженный мерчандайзер-вояка) — Армия, ненависть к Бирону.

4. Остерман (хитрый бухгалтер) — Схемы, выжидание, предательство.

5. Муж (Антон Ульрих) — Брак, капающий на нервы, балласт.

— Понятно, — Маша встала и прошлась по комнате. Роскошь убранства: бархат, позолота, хрусталь — больше не давила на неё. Она смотрела на это всё как на оборудование торгового зала. Дорогое, но требующее инвентаризации.

— Ужас какой-то… Я так боюсь Бирона. Он же… он же может прийти и забрать Ванечку прямо сейчас?

Доротея всплеснула руками.

— Что вы, Ваше Высочество! Без повода — нет! Народ и гвардия не поймут. Он будет действовать хитро. Будет вас дискредитировать, будет… ну, создавать условия, чтобы Вы сами отказались от прав.

— Значит, время есть, — Маша усмехнулась про себя. — Время — это самый важный ресурс в торговле. Особенно когда акция скоро заканчивается.

В комнату, робко постучав, вошла нянька с новорожденным Иваном на руках. Маша впервые посмотрела на своего «сына». Младенец был крошечным, с красным сморщенным личиком и смешно дергал ручками. Он пискнул.

Внутри у Маши, в самой глубине души, где всё еще жила Маша из Люберец, что-то дрогнуло. Этот ребенок… он не был товаром. Он был живым. И он полностью зависел от неё. В этом страшном, вонючем, холодном XVIII веке, где люди убивали друг друга за кусок парчи.

— Gib es mir Дай его мне, — сказала Маша няньке. Голос её вдруг стал мягким.

Она взяла младенца на руки. Удивительно, но тело Анны Леопольдовны знало, как это делать. Младенец притих, почувствовав тепло материнского тела. Маша посмотрела в его крошечные, еще мутные глазки.

— Не бойся, Ванечка, — прошептала она. — Директор-самозванец тебя не получит. Я этот магазин под себя подомну, ревизию проведу, всех крыс выведу, но тебе недостачу не повесят. Галя, то есть мама… мама в обиду не даст.

— Доротея, — Маша, не выпуская ребенка, повернулась к фрейлине. В её взгляде больше не было наивности. Это был взгляд акулы бизнеса, которая нашла свою главную цель. — Мне нужно поговорить с графом Минихом. Тайно. Очень тайно. Чтобы ни одна ЧОПовская… ни одна Бироновская крыса не прознала.

— Но… но как, Ваше Высочество? Дворец оцеплен! — тетка побледнела.

— В Люберцах, — Маша усмехнулась, — если магазин оцеплен, мы товар через служебный вход выносим. Найди мне служебный вход в этом дворце. И найди кого-нибудь, кто передаст Миниху, что старший кассир просит его на переучет.

Глава 3

**ГЛАВА 3.**

**ЗАВЕЩАНИЕ И ПЕРВАЯ РЕВИЗИЯ**

Бирон

Маша отдала притихшего Ванечку кормилице, стараясь не думать о том, что этот младенец — император, а она — его мать. В Люберцах у неё была кошка Анфиса, и ответственность за живое существо была ей знакома, но масштабы… масштабы пугали. Однако паника — это роскошь для тех, у кого нет недостачи. А у Маши недостача была размером с империю.

В покоях царила суета, напоминавшая утреннюю приёмку товара, когда машина приехала на три часа раньше, грузчики пьяны, а директор орет в трубку. Только вместо мата здесь звучали набожные вздохи, шуршали траурные платья, а вместо запаха несвежих овощей в воздухе висел густой, удушливый аромат воска, ладана и немытых тел, который не могли замаскировать никакие парижские духи.

— Ваше Высочество, пора, — Доротея, уже переодевшаяся во всё черное, застегнула на Маше платье. — Всё готово для оглашения последней воли покойной государыни. Все синклиты и генералитет собрались в Большой зале.

«Собрание трудового коллектива», — перевела Маша. — «Оглашение нового штатного расписания и назначение генерального директора. А я, судя по всему, в списке на сокращение».

Платье было тяжелым, как бронежилет, и черным, как кофе без молока в придорожном кафе. Корсет стягивал ребра так, что дышать приходилось короткими, осторожными глотками. Маша посмотрела в зеркало. Из-за траурного крепа на неё глядело лицо Анны Леопольдовны — бледное, апатичное, со следами вечной скуки. Маша попыталась придать ему выражение жесткости, но получилось лишь угрюмое недовольство.

— Ладно, сойдет за глубокую скорбь, — прошептала она. — В «Пятерочке» за такой взгляд на кассе сразу депремируют, а тут, глядишь, за благочестие зачтут.

Они вышли из покоев. Дворцовые коридоры, которые в кино казались бесконечными анфисами света и позолоты, в реальности встретили её полумраком, сквозняками и грязью. Маша с ужасом заметила