Двадцать два несчастья. Том 13 - Данияр Саматович Сугралинов

Самарцев задумался, потом посмотрел на меня и сказал:

— А я предлагаю так: первые сутки — четыре приема, а через сутки еще добавим. По моим расчетам, суммарно выходит примерно триста — триста пятьдесят миллиграммов, — задумчиво проговорил он, разглядывая формулу. — Доза должна быть такая.

Триста — триста пятьдесят. Ровно столько, сколько полчаса назад высветила мне Система. Я невольно проникся к Самарцеву уважением: он вышел на нее голым расчетом, без всякой подсказки, — и на душе у меня сразу стало спокойнее.

Самарцев сел на уступленный мной стул и быстро, красиво расписал учет суточного лимита:

— Причем я предлагаю сначала ввести немного, процентов тридцать, в обед сделать максимальную дозу, а вечером — оставшиеся проценты. Как вам такое, Сергей Николаевич? Мне кажется, так на почки придется самое малое давление. — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Знаете, коллега, — сказал я, заглядывая в его записи, и задумчиво почесал затылок, — я бы на вечер оставил еще меньше, процентов десять, а то и пять. Потому что, сами понимаете…

Договорить я не успел: дверь открылась без стука, и вошел Терновский, хмурый и недобрый.

— Чем это вы здесь занимаетесь⁈ — рявкнул он, увидев, как мы с Самарцевым выписываем формулы.

— Да вот рассчитываем «Вазорелаксин» для Райки, — начал объяснять я, но был бесцеремонно перебит:

— Мне уже ваша тетя Нина доложила, — поджал губы Терновский. — Епиходов! — вызверился он, глядя на меня свирепо. — Ты что творишь? Ты что себе позволяешь?

— А что? — не понял я.

— У тебя три человека чуть на тот свет не отправились, а ты решил еще и бабу следом спровадить⁈ Тебе повезло, что они алкашня и реакции у них сбиты. А если бы они умерли — что бы ты делал? Что бы мы все делали? Ты понимаешь, что на твоем будущем стоял бы крест? Про людские жизни я уже молчу.

— Погодите, Борис Альбертович, — возмущенно вскинулся я. — У этого «Вазорелаксина» обнаружилась побочка: те трое после него совсем перестали пить. А у Райки выбор простой. Либо она срывается — и за пару недель превращается в овощ: белая горячка, а дальше вы и сами знаете. Вы же видели ее состояние.

Терновский медленно кивнул. Тут ему крыть было нечем.

— Либо пробует препарат — и избавляется от тяги совсем. Вы вообще представляете, каково это — каждую ночь привязывать руку ремнем к батарее, лишь бы не пойти за бутылкой? — сказал я и, глядя в ошарашенные глаза Терновского, безжалостно добавил: — Сегодня ночью Александра Ивановна по ее же просьбе заперла Райку в холодной комнате, потому что иначе она сорвалась бы и ушла искать спиртное. Сколько она еще так продержится, как вы думаете? А ведь она хочет стать нормальной матерью, забрать ребенка, учится на курсах санитарок, хочет жить по-человечески. Она прекрасно знает, чем рискует. Но другого выхода у нее нет.

— Дозу мы с Николаем Борисовичем ставим минимальную. И потом: Ерофей, Колян и Федька, когда нажрались порошка, были пьяны в дым, да и пили до того не один день. А Райка почти месяц капли в рот не берет — здесь и эффект будет совсем другой.

И, не дав Терновскому возразить, я тут же добавил:

— И в конце концов, это же прекрасный материал для изучения! Вы сами понимаете: если удастся доказать, что «Вазорелаксин» дает побочку в виде отвращения к спиртному, — это будет мировая сенсация. Прорыв.

— Да, — проворчал Терновский, сдаваясь под напором моих аргументов, — патентовать надо. А ну-ка, покажите расчеты.

Глаза у него загорелись энтузиазмом, и он тут же отбросил вякающую совесть, нашептывавшую, что для Райки это может быть опасно.

— Знаете что, — сказал он возбужденно, — вот это вы написали правильно. Но вы что, за один день ее вылечить хотите? Нет, давайте иначе. Выделим два-три дня, лучше три, и разобьем эти дозы на еще более мелкие — чтобы отслеживать реакцию организма на «Вазорелаксин». И чтобы она не загнулась.

Самарцев обрадованно хекнул, а Терновский продолжил, горя энтузиазмом:

— Причем в первый день я предлагаю дать ей буквально десять процентов от общей дозы.

— Но он же не подействует! — возразил Самарцев. — Сколько там того действующего вещества!

— Абсолютно правильно! Не подействует, но зато запустит определенные реакции, — с важным видом пояснил Терновский, и я порадовался, что мой ученик такой толковый. — Вы будете наблюдать, точнее, ты будешь наблюдать. — Он ткнул в меня корявым пальцем и недовольно поджал губы. — И увидите, нет ли побочек, нет ли рисков, чтобы она не окочурилась. Если все пойдет нормально — на следующий день дозу увеличите, но не больше чем вдвое.

— Так это мы с ней до морковкина заговенья тут просидим, — возмутился Николай Борисович.

— Если надо — просидите. А кормить человека непроверенным препаратом, который не прошел комиссию, — это, ребятишки, понимаете, статья.

Мы понимали. И все равно Райке хотелось помочь. Стоило вспомнить ее молящие глаза и слезы, так прямо за душу брало.

— Так что давайте займемся расчетами. Вот как я предлагаю сделать. — И Терновский, согнав Самарцева со стула, как тот до этого меня, уселся за стол и принялся самолично выписывать формулы. А мы с Самарцевым, как два примерных пятиклассника, стоя у него за спиной, подсказывали, что за чем. И так увлеклись, что час пролетел незаметно.

Когда закончили, Терновский с Самарцевым, обсуждая дозировку, ушли в столовую. Я же вышел в коридор — надо было срочно найти Райку и уточнить, нет ли у нее аллергии.

Но не успел я пройти и пары шагов, как меня поймали.

— Сережа-а-а-а! — радостно закричала Диана. — А вот и я! Ты рад меня видеть?

Она была чудо как хороша: в новом костюме, с новой прической — коротким каре, которое ей необычайно шло.

— Эм-м-м… очень рад, — ответил я, и возникла пауза.

Понятия не имел, что говорить дальше. Расстались мы с ней, мягко говоря, не друзьями. Но тут, к моей радости, из бокового коридора донесся возглас:

— Сергей Николаевич! — Ко мне бежала Александра Ивановна, и вид у нее был донельзя смущенный