Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

— Слава Богу, очнулись, — повторила она, — три дня, голубушка, в беспамятстве были, в жару метались… Не чаяла, что выживете.

По лицу женщины текли слёзы, она гладила мою руку и крестилась.

— Господь услышал. Вернул вас. Маменька с папенькой на небесах отмолили.

Стоп! В голове что-то щёлкнуло.

Маменька с папенькой? Получается, я и в этом мире сирота? Сердце сжалось от тоски. Что ж мне так не везёт-то?

— А Варвара Петровна, — продолжала женщина, — уж собирались за батюшкой посылать, соборовать вас, а вы возьми и очнись.

— Варвара Петровна? — встрепенулась я.

— Ну да, тётушка ваша.

Варвара, мать её, Петровна? У меня по всему телу прошла волна дрожи. Такого совпадения просто не могло быть.

— А дядюшка как поживает? — дрогнувшим голосом спросила я.

— Михаил Александрович здоров, и Софьюшка, кузина ваша, слава богу, здорова.

У меня закружилась голова.

Это было невозможно.

Смешно, конечно, что в попаданство я уже поверила, а вот поверить в то, что имена полностью совпадут с теми, что я придумала для своей книги, оказалось сложнее.

Ну да, и меня она Катериной Павловной назвала. Осталось выяснить, Вересаева я или нет, да спросить про фотоателье. Только если на именах совпадения закончились, то эта женщина решит, что я заговариваюсь.

— Нянюшка, — вырвалось у меня. — Мне бы помыться. Пахнет от меня дурно. И поесть чего-нибудь лёгкого.

— Сейчас устрою, голубушка. Кашу принесу и скажу, чтобы воды натаскали. Оботру вас тёплой водичкой.

На нянюшку она откликнулась, как и положено. Да и вылетело у меня это слово так легко, будто я с детства его произносила. Наверное, память хозяйки организма возвращается. Это было бы нелишним.

— Погоди, нянюшка, — окликнула я женщину, уже бросившуюся к дверям, — а как я заболела?

Лицо женщины окаменело, губы сжались.

— Да разве ж вы не помните?

— Плохо помню, ты ж сама сказала, что три дня в жару была.

— Да и немудрено. Как только Варвара Петровна объявила, что купец вас сватает, так вы и сомлели. Отнесли вас наверх, а вы горячая вся.

— Купец? А имя того купца?

У няни сошлись брови над переносицей.

— Фёдор Степанович Шубин, — сердито сказала она. — Он, знамо дело, купец первой гильдии. Так и что с того? Видано ли дворянку за купца отдавать? Батюшка ваш в гробу перевернётся. Да ещё в приданое за вами дело всей жизни Павла Александровича — фотоателье — Варвара Петровна купцу обещала… Что с вами, Катерина Павловна?

— Всё в порядке, нянюшка, — с трудом выдавила я, — это от голода голова закружилась.

— Бегу уже…

Дверь за Марфой Григорьевной захлопнулась, а в том, что зовут её Марфой Григорьевной, я уже не сомневалась. Именно это имя я выбрала для няни моей героини — Екатерины Павловны Вересаевой.

Я мрачно уставилась прямо перед собой. Не очень это всё походило на попаданство — скорее на кому с галлюцинациями, если, конечно, глюки в коме бывают.

Насколько вероятно, что я попала в свой собственный, едва начатый роман?

Упс! Вот это я стартанула!

Глава 2

Медицина бессильна

Некоторое время я сидела, тупо глядя в одну точку. Потом закрыла глаза. Открыла.

Я что? Всё ещё надеялась проснуться в своей однушке? Типа, подумаешь, переработала малость — вот и приснилось. Глупо. Очень глупо.

Ничего никуда не исчезло, я только отметила больше деталей: комод из тёмного дерева, большой сундук, стол у окна, кресло.

Сундук впечатлил меня больше всего. Окованный железными полосами, он выглядел как в кино про пиратов. Легко было вообразить, что под тяжёлой крышкой хранятся золотые слитки и драгоценности. Я усмирила разгулявшееся писательское воображение. Если это девятнадцатый век, то там просто одежда. Шкафов вроде в те времена не было. А может и были, но не везде.

Всё это тонуло в полумраке. Со стороны окна доносился приглушённый ставнями и стёклами гомон. Судя по всему, оно выходило на оживлённую улицу. И мне очень захотелось выглянуть наружу. Но едва я попыталась встать, голова закружилась с новой силой. Я была вынуждена опереться на спинку кровати левой рукой. В то же мгновение от локтя до кисти разлилась тупая давящая боль. Это ещё что за новости?

Я завернула широкий рукав ночнушки.

На внутренней стороне локтя в центре синяка темнел уже затянувшийся надрез.

Плохо подумать о Кате я не успела.

«Сейчас выпустим дурную кровь, — раздался в голове мягкий голос, — и полегчает барышне». Словно сквозь опущенные ресницы я увидела, как над моей рукой склонился немолодой мужчина с бородкой клинышком. В его руке блеснуло что-то вроде скальпеля. Острая боль обожгла руку.

«Не дёргайтесь, Екатерина Павловна, больно больше не будет».

Сознание уплыло. Не моё — Катино, и, видимо, навсегда. Бедная девочка.

Меня лишь затошнило.

Так вот как ты выглядишь, кровопускание!

Я с надеждой прислушалась к себе — вдруг всплывут ещё какие-нибудь воспоминания хозяйки организма. Пусто.

Похоже, это видение было единственным прорывом, ну ещё выскочившее обращение «нянюшка». Но не будем отчаиваться.

За дверью раздался пронзительный голос, заставивший меня подобраться:

— Что ты в этом понимаешь, бестолковая? Доктор придёт, он и определит, выздоравливает Катерина Павловна али нет.

— Но, матушка Варвара Петровна, Катерина Павловна кушать просили.

— Доктор и скажет, что ей можно. Или ты навредить ей хочешь?

Дверь распахнулась.

А вот и родня пожаловала.

В проёме стояла женщина лет пятидесяти на вид, это если судить по стандартам моего времени. Высокая, плотная, но не толстая. Спина прямая, подбородок высокомерно приподнят. Тёмно-серое домашнее платье туго обтягивало фигуру. Белый чепец сидел ровно, ни единой выбившейся пряди.

Я молча разглядывала Катину — нет, теперь уже свою тётку.

Лицо, что называется, «с остатками былой красоты» и с выражением непростого характера.

Я всегда говорила, что только лица с силиконовыми вставками с возрастом становятся одинаковыми. Если же человек стареет естественным путём, то в морщинках проступает характер. Бывают же бабушки с расходящимися морщинками-лучинками вокруг глаз. Редко, правда. У тех, кто много брюзжит, жалуясь на тяжёлую жизнь, а таких больше, появляются злые бульдожьи щёчки.

Щёки у Варвары Петровны были пока на месте, зато складка между бровей говорила о том, что она всю жизнь хмурилась. Доводили её до этого, или это был её способ управления слугами и домочадцами, мне, похоже, предстояло выяснить в ближайшее время.

При виде меня,