АльтерНатива - Квинтус Номен

Все же Москва начала двадцатого века — город довольно необычный. Например, на Бронных, да и на Спиридоновке народ жил очень непростой, а рядом, на Козихе, проживал пролетариат, причем большей частью их тех, кого незабвенный Владимир Ильич именовал гордым словом «люмпен-пролетариат». Но эти очень разные люди жили, практически друг с другом не пересекаясь. То есть на улице могли и встретиться, но не более того. Мы с отцом жили тоже на Козихе: там отец снимал довольно большую квартиру из двух комнат с очень большой кухней — но даже мы с основной массой населения Козихи жили уже «в разных пространствах». Да, по сравнению с большинством жителей переулка мы были буквально «богатеями», но к отцу никто не приставал, да и меня местная шпана как бы «не замечала». В том числе и потому, что все эти мелкие «недобандиты» были уверены, что раз уж я в оружейной мастерской работаю, то и пистолет у меня настоящий. А так как использовать оружие для самозащиты закон позволял…

В некотором смысле пистолетик, который я с собой носил, и был настоящим: что-то вроде дерринджера под патроны от монтекристо. Понятно, что кого-то из него убить или даже серьезно ранить можно было лишь попав пулькой в глаз — но я никому об этом просто не рассказывал. А на Козихе все помнили, что когда года три назад местные парни пристали к Пантелею — другому ученику Макара Савельевича, и отобрали у него какие-то деньги, то тот зашел в мастерскую, взял находящийся в ремонте «Бульдог» и обидчикам объяснил, в чем те были неправы. Прибежавшие на выстрелы городовые подранков забрали и больше их никто в Козихинском переулке и не видел, а их семьи уже через день куда-то съехали. А потом еще и пристав приезжал, Пантелею медаль вручил. Не совсем настоящую, вроде как из четвертака сделанную, но медаль, на которой было написано «За пресечение безобразий». В общем, я тут жил мирно и спокойно. И иногда даже небольшую денежку зарабатывал…

Закончив чистку и сборку винтовки я позвал хозяина принимать работу, а тот, даже не проверив, выдал мне не полтинник, как обычно, а рубль. Причем сказав при этом, что дал бы и больше, раз я его от падения сберег, но нынче он на стрельбище проигрался и посему с деньгами у него сегодня неважно:

— Я-то нынче поспорил на сто рублей, что Жукова этого легко перестреляю, но — не судьба. Вроде и винтовку сам пристреливал, и не пил всю неделю — но ни разу в круг даже не попал! Боюсь, разучился я стрелять… ты завтра приходи, часиков в семь пополудни, будешь монтекристо чистить: нужно навык-то восстанавливать, коли так паршиво дело пошло… и принеси еще патронов к монтекристо две коробки, длинные, с пулькой, Макару Савельевичу скажи, что завтра же деньги за них и отдам. Хоть так душу отведу, а вот что с винтовкой делать…

Винтовка у Салтыкова была не самая народу известная, «Арисака» трофейная, то есть выпущенная еще до пятого года. Ему она нравилась малой отдачей, да и стрелять из нее он наловчился довольно метко. А вот нынче… меня как будто черт дернул, и я ему и сказанул то, что думал:

— Вы, Василий Михайлович, стрелять вовсе не разучились, прост винтовка у вас — полное говно.

— Что ты сказал⁈

— Я говорю, винтовка у вас — говно. Может, на войне она и хороша, когда солдаты стреляют взводами да ротами, а вот так, по мишеням стрелять… пулька-то мелкая, легкая, ее на самом деле даже ветром сносит. Нынче ветер дул слева, причем изрядно так дул, пульки все вверх и пошли. Я мишени, сами знаете, не видел, но поспорить вот на этот рубль готов: у вас пули поверх круга легли, так?

— А говоришь, не видел, — господин Салтыков поглядел на меня уже с некоторым интересом.

— И снова скажу: не видел. Но если головой подумать, то так оно и выходит: пуля по часовой закручивается, ветер слева, кориолисова сила ее вверх поворачивает…

— А ты и слова такие знаешь?

— Ну я же мастеру ружейному помогаю и учусь у него, вот и знаю. И знаю, как винтовку эту поправить.

— Сможешь ее поправить, говоришь? И во что работа станет?

— Я знаю, как ее поправить можно, а сам — нет, конечно, молод я еще чтобы ружья исправлять. Вот спрошу на днях у Макара Савельевича, может он и возьмется. И тогда уже с ним о цене говорите…

— А не забудешь спросить-то?

— Постараюсь не забыть…

Самое смешное заключалось в том, что я на самом деле знал, как такую винтовку «исправить». Чисто теоретически знал, а сам я этого сделать, конечно же, не мог. Когда я еще мальчишкой был, у нас сосед по даче — очень интересный старичок — с нами, мальчишками, много времени проводил, рассказывая всякое про оружие. Главным образом про патроны: он всю жизнь именно разработкой патронов и занимался. Но чтобы патроны использовать, и оружие соответствующее требуется, так что он и кое-что про винтовки тоже рассказывал. А мы с восторгом слушали, что нам взрослый дядечка рассказывает — и в результате всех нас миновала «эпоха изготовления самопалов»: этот Михаил Терентьевич очень живописно результаты этого творчества описывал. Но это очень давно было, а вот уже лет десять назад, даже чуть поменьше (он тогда уже совсем старым стал) мы сидели у нас на участке, шашлыки жарили — и он снова к нам, уже «изрядно подросшим мальчишкам» присоединился. То есть его мой отец присоединиться пригласил, а он, с отцом какое-то общее событие отметив, тогда сказал:

— Вот видишь, я уже пятнадцать лет как об этом талдычу, а сейчас даже американцы до этого допетрили со своими суперкомпьютерами то же самое просчитав.

— А до чего допетрили-то? — не удержался я.

— До того, что они сейчас за бешеные миллиарды собираются номенклатуру своего стрелкового орудия полностью поменять. Помнишь, я говорил, что лучший калибр пули семь миллиметров? Так они всю стрелковку собираются перевести на калибр шесть и восемь, а там истинный диаметр пули как раз семь миллиметров и будет. И гильза у них будет сорок один миллиметр, точно такая, какую я еще двадцать лет назад рассчитал. Вот послушали бы меня раньше…

— Так ведь, Михаил Терентьевич, калибр-то еще до революции трехлинейный выбрали, менять его уж всяко поздновато. А патрон без оружия, вы сами говорили,