Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

расчерченное, бумажное. Полчаса будет выветриваться, если не больше. Я опустил все четыре стекла, выехал с парковки Сити и погнал по набережной, продувая машину, как продувают лёгкие после дурного погружения. Ветер трепал визитки на торпеде. На третьем километре стало можно дышать.

Я свернул в первый попавшийся карман, заглушил мотор и позволил рукам дрожать. Они честно этим воспользовались, минуты полторы. Потом я купил в ларьке воды, выпил половину бутылки, а вторую вылил на ладони и умылся, как умывался когда-то после гаражных смен. Мужик в ларьке посмотрел с пониманием: жара.

Теперь можно было думать, и я стал думать.

Вопрос номер один: почему она здесь. Марго не летала в Москву в июне по доброй воле — в июне у неё Сардиния, это как восход солнца, явление календарное. Значит, привело дело, которое не решается с Сардинии. Какое дело у неё могло появиться в последние недели, я знал лучше всех в этом городе: экспертиза. Письма Викторова признаны подлинными, суд завернул ускоренное признание умершим. Пока Викторов числился мёртвым, у Марго всё было посчитано: статус безутешной, юристы, доля, наследственные ожидания — не знаю, что они там с Артуром друг другу наобещали, но что-то наобещали точно, под это и работала вся схема. А теперь Викторов взял и ожил. На бумаге, из Катманду, но ожил. И вся её бухгалтерия поехала. Ей стало страшно за гонорар — «на всю жизнь вперёд» превращалось в «до пересмотра дела». С таким не сидят у моря. С таким летят и трясут должника лично.

Получалось, что её сюда привёз я. Своей рукой, пером по непальской бумаге. Я выманил её из-за моря, как выманивают щуку на живца, только живцом был мой собственный труп. От этой конструкции хотелось выпить, и я допил воду.

Отдельной строкой легло её «на нас». Надеюсь, хоть вечером найдёшь на нас время. Множественное число у Марго никогда не было оговоркой — она слова взвешивала, как ювелир камушки. «Мы» могло означать её с юристом. Могло — её с кем-то, кого Артуру предъявляют как аргумент. А могло такое, о чём думать не хотелось совсем, и я запретил себе гадать. Гадание — занятие для тех, у кого нет способов узнать. У меня способы появятся: женщина её калибра не умеет жить в городе незаметно, через неделю она всплывёт в светской хронике, на открытии чего-нибудь, рядом с кем-нибудь. Хроника расскажет больше любой наружки, и читать её будут тысячи людей, я в этой толпе неразличим. Проверено на фонде.

Следить за ней самому — нельзя, эту мысль я придушил на взлёте. Одна случайная встреча — судьба, юмор, бывает. Вторая — уже закономерность, а закономерности в окружении Каспаряна изучает целая служба с хорошим бюджетом. Мне с этой службой на одной шахматной доске тесно и так.

Вопрос номер два: Захаров. По уму, по всем правилам сотрудничества, следовало набрать его и доложить: в Москву прилетела Маргарита такая-то, ближний круг Каспаряна, была замечена, вела разговор, из которого следует то-то. Ценнейшая информация для человека, который копает под Артура.

И этого делать было нельзя.

Я прокрутил разговор, который состоялся бы. Захаров, сухо: откуда сведения? Возил её, говорю. Допустим, совпадение, у судьбы бывает юмор. А дальше: откуда серпуховский таксист знает её в лицо? Откуда таксист знает, что она — ближний круг? Откуда таксист понял смысл подслушанного разговора, если там не звучало ни одной фамилии? На каждый вопрос у меня был только один честный ответ, и этот ответ ломал всё. Знание без объяснимого источника — не подарок, а улика. Против источника. Захаров не дурак, Захаров складывает. Странности таксиста Петрова у него и так лежат в отдельной папочке, я эту папочку почти видел. Нести туда ещё и Марго своими руками — увольте.

Молчим, решил я. Марго — мой отдельный счёт, и предъявлять его я буду сам, когда придёт время. Не по злобе даже. По подсудности.

* * *

Домой я доехал к восьми. Дом — это теперь было за шлагбаумом, охранник кивнул мне как своему, и от его кивка меня немного отпустило, последней порцией.

Лера крутилась на кухне, пахло чем-то томатным.

— О, трудяга, — сказала она, подставляя щёку. — Мой руки, у нас сегодня лечо и остатки вчерашнего салата.

Она посмотрела на меня чуть дольше обычного. Глаза у неё делались узкими и внимательными, когда она что-то считывала, — на переговорах это стоило её партнёрам многих денег.

— Ты какой-то на паузе, — сказала она. — Как будто звук выключили. Тяжёлый день?

— Пассажирка попалась… непростая, — сказал я. — Из тех, после которых машину проветривать надо.

— Хамка?

— Хуже. Вежливая.

— О, знаю эту породу. — Лера помешала лечо и махнула ложкой, с которой чуть не улетел перец. — У меня закупщица одна такая была, из сетевиков. Ни одного грубого слова за три часа, а выходишь после неё — и хочется помыть руки и уволиться. Мы её между собой звали «снежная королева эконом-класса».

— Похожий типаж. Только класс повыше.

— Бизнес?

— Первый. С правом провоза багажа, который лучше не досматривать.

Она хмыкнула, разложила по тарелкам и не стала копать дальше. Налила морса, подвинула хлеб, стала рассказывать про сегодняшнюю накладную, в которой поставщик перепутал артикулы, и как Володя поймал на парковке курьера, привёзшего в офис букет без подписи, и допрашивал его так, что курьер чуть не сдал всю доставку с потрохами. Я слушал, кивал, смеялся где положено. Получалось почти натурально.

Рюкзак за спиной потяжелел ещё на одну поездку. Она сидела напротив, самый близкий мне человек по эту сторону воды, и не знала, что сегодня я два часа вёз через Москву женщину, которая меня убила. Что я ставил ей пять звёзд. Что вкус металла у меня на языке был мой собственный, и я не до конца уверен, что в следующий раз слово «стоп» сработает так же быстро.

Ночью я лежал и слушал, как Лера дышит во сне, а за окном изредка шуршит по гравию охранный обход. Сон не шёл, и я не гнал его силком — думалось в темноте чисто, как думается в машине на пустой трассе.

«Ты и так мне на всю жизнь вперёд должен». «Козёл».

Между этими двумя фразами помещалась вся их конструкция, и конструкция эта была аварийная. Я в прошлой жизни насмотрелся на союзы, склеенные общим грехом. Держатся они до первого сквозняка. Долг, который нельзя ни вернуть, ни простить, не связывает людей — он их разъедает. Артур уже съезжает с ужинов и прячется за