Таксист из Forbes 8 - Ник Тарасов

Такую трещину не надо создавать. Она уже есть. В неё надо только аккуратно, не торопясь, вставить клин и ждать, когда лопнет по всей длине.

Как только я очнулся в этом теле, я мечтал до них дотянуться — до обоих сразу, любой ценой, хоть рулём в столб. Теперь цена изменилась, у меня появилось слишком много того, что жалко. Значит, работать будем иначе. Холодно, по чертежу, чужими руками, как большие мальчики.

Марго прилетела сама. Села в мою машину сама. Показала трещину тоже сама, хотя и не догадывалась об этом. И если я правильно разглядел ту застиранную синюю ноту на дне, трещина у неё идёт не только между ней и Артуром. Она идёт и внутри. А по внутренним трещинам, это вам любой жестянщик скажет, колют одним точным ударом.

В прошлой жизни я разваливал картели и покрепче. И там, что характерно, тоже всё начиналось со слова «должен».

Я повернулся на бок, обнял Леру и наконец уснул. Металла во рту больше не было. Был план.

Глава 2

Утро началась с того, что я проспал зарядку, которую сам себе назначил еще пол года назад. Организм после вчерашней пассажирки взял выходной без согласования, и я не стал спорить. Есть дни, когда с телом лучше не судиться — проиграешь с издержками.

До обеда я откатал три заказа по области, ничего интересного мироздание не подкинуло: бабушка с рассадой до СНТ, парень с системным блоком до сервисной, молчаливый командировочный до вокзала. У командировочного фон был усталый, серенький, но без чертовщины — обычный человек ехал с обычной вахты. Я довёз, пожелал доброго пути и посчитал, что должностная инструкция на сегодня исполнена. Мироздание не возразило.

К четырём я был в Москве, на Большой Полянке. Мы с Лерой договорились ехать домой вместе — пятница, вечер, какой смысл гонять две машины. Я поднялся в офис, и Маша на ресепшене расцвела:

— Геннадий Дмитриевич! А Валерия Сергеевна на переговорах, у неё узбекский регламент поплыл. Просила передать, что минут сорок ещё. Кофе?

— Давай, Маш. Только не тот, парадный, а человеческий.

— У нас весь человеческий, — обиделась Маша. — Парадный мы только Инге Робертовне делаем.

Я хмыкнул и пошёл ждать в опенспейс, в кресло у окна, куда сажали гостей попроще. Кофе Маша принесла честный, с печенькой на блюдце.

Сорок минут ожидания в чужом офисе — это, между прочим, отдельный жанр. Я прихлёбывал кофе и от нечего делать смотрел на зал. Интерфейс в таких местах работает как радио в маршрутке: не слушаешь, а слышишь. Пятница, шестой час, палитра соответствующая. У окна золотилось предвкушение выходных — девочки из клиентского уже мысленно ехали на чью-то дачу. Возле принтера стояло бурое раздражение с запахом горелой пыли: принтер зажевал кому-то отчёт, и человек разговаривал с ним, как с конём. Из переговорки тянуло Лериным янтарём вперемешку с чужой, плотной бархатной нотой — узбекский регламент поплыл, но плыл, судя по цветам, в правильную сторону.

Обычный офисный аквариум. Я почти задремал в этом планктоне, когда поймал ноту, которой в аквариуме быть не полагалось.

Валидол. Тонкий аптечный холодок на корне языка. Этот вкус я знал не по офисам — по стариковским квартирам, по вечерним дворам с лавочками, по заказам «до поликлиники и обратно». Так фонит старость, оставшаяся одна. Откуда ему взяться в опенспейсе с кофемашиной и стеклянными переговорками, я не понял и пошёл взглядом по залу, как по моторному отсеку — искать, откуда течёт.

Нашёл у дальней стены, за стойкой бухгалтерии. Женщина за пятьдесят, аккуратная короткая стрижка, чуть с сединой, вязаная кофта поверх блузки — из кондиционера дуло на весь зал, но по-человечески оделась она одна. Стол в идеальном порядке: счета двумя ровными стопками, калькулятор с большими кнопками, фотография в деревянной рамке. Табличка «Гл. бухгалтер». Пальцы её летали по калькулятору не глядя, с той скоростью, которая нарабатывается десятилетиями. А фон над всем этим порядком стоял такой, что я отставил чашку.

Серая пелена. Плотная, слоистая, как небо в ноябре, — усталость не недельная, годовая, может, трёхлетняя. Сквозь пелену тянуло тем самым валидолом, хотя женщина была не стара. И ритм: каждые минут пятнадцать по серому проходила судорога, лимонная вспышка с изнанки, — она брала телефон, вставала и выходила в коридор. Возвращалась через пару минут, чуть более серая, чем уходила, садилась, и пальцы снова летали. Я досмотрел до третьего круга и понял: звонки не рабочие. От рабочих так не горбятся. А она каждый раз перед выходом делала одно и то же движение — на полсекунды прикрывала глаза, как перед нырком.

На четвёртый раз я встал размять ноги и оказался у кулера в коридоре. Не следил, нет. Просто кулер стоял удачно.

— Мам. — Голос из-за угла, у окна, тихий, стёртый. — Мам, послушай меня. Плита выключена… Выключена, мам. Мы её утром вместе с тобой выключили, ты ручку потрогала, помнишь?.. Ну как не было. Было, в восемь утра… Нет. Нет, мам, Лида серёжки не брала. Лида к тебе не заходила, никто не заходил… Какие люди за стенкой, мам, там Никаноровы живут тридцать лет…

Пауза. Длинная. Я стоял с пластиковым стаканом и не дышал.

— Это я, — сказал голос за углом совсем тихо. — Галя. Дочь твоя. Га-ля.

Вот тут меня и приморозило к кулеру. Одно дело читать серую пелену через зал. Другое — услышать, как женщина по буквам называет матери собственное имя.

Она вышла из-за угла и чуть не налетела на меня — глаза красные по ободку, но сухие, отплакала своё она, судя по всему, давно и теперь работала на сухую. Кивнула мне, как мебели, шагнула к залу. Телефон в её руке зазвонил снова. «Мама» на весь экран, и фотография — седая женщина в саду, улыбается в объектив.

Галина остановилась. Посмотрела на экран. И не взяла.

Костяшки на телефоне побелели, а по фону её резануло коротким и чёрным — вспышка в полсекунды, не мысль даже, обрывок мысли, — и тут же сверху рухнуло болотное, густое и очень вязкое, столько стыда разом, что у меня свело скулы. Она сама испугалась того, что мелькнуло. Испугалась и придавила. А телефон звонил.

— Возьмите, — сказал я негромко. — А я вам пока чаю налью. Вон там у вас, я видел, нормальный чайник есть, не эта