Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Вы можете сойти с дурного пути, хотя и не без некоторой временной неприятности, но также и без особо серьезного вреда для вашей национальной политики и для ее будущего. География и естественное течение дел дают вам в турецком вопросе силу и преимущества, которых ничто не может у вас похитить.

Зачем призывать на себя бурю, когда достаточно предоставить течь воде?'

Нетрудно догадаться, что письмо было написано в 1853-м, что прозвучало предупреждение о грядущей катастрофе. Но не успел я об этом подумать, еще раз перечесть фразу «зачем призывать на себя бурю», как словно прорвало плотину — память Николая I открылась!

Ключом оказалось глубочайшее чувство вины, которое он испытывал. Вины и стыда за то, что подвел Россию.

Что ж, вполне объяснимо. Император называл себя — без всякого ерничества — «каторжником на троне». Этаким Сизифом, толкающим и толкающим камень в гору. И вот этот камень сорвался и вот-вот развалится, раздавив того, кто стронул его с места.

Сам виноват. Нет у меня жалости к этому рыцарю печального образа. Имел столько возможностей и так бесславно ими распорядился!

То Османскую империю спасал от краха, то Австрийскую. Зачем?

На Кавказе избрал наихудший путь замирения края. Столько жертв, столько потерянных жизней!

Мог Наполеона III сделать своим союзником, тем более что русские агенты помогли ему совершить переворот. И что в итоге? Толкнул французов в объятия англичан, в союз немыслимый, противоречащий исторической памяти, многовековым обидам.

Сделанного не воротишь. Плевать на переживания величайшего в мире неудачника. Займемся делом.

«Кто автор письма?» — задался вопросом для проверки.

Франсуа Гизо, бывший дипломат, экс-премьер-министр, а ныне просто историк. Именно он так отчитал русского царя как мальчишку. Мне на него плевать, не об этом стоит думать. Все предупреждения уже яйца выеденного не стоят.

Письмо полетело в сторону.

Старик-камер-фурьер. Кто он? Ага, это Иван Гримм. Начинал службу еще при бабушке, при Екатерине II. У Николая нет камердинера, вроде Степана Подтягина у Александра II, эту роль играют служители дворца, лейб-рейкнехты, и Гримм среди них самый доверенный, самый близкий. Ночью спит в соседней комнате, чтобы подскочить по малейшему зову.

— Иван!

Камер-фурьер заглянул в кабинет. Осторожно на меня взглянул и с подлинной заботой в голосе пожурил:

— Снова ночью начнете вставать и псалмы Давидовы петь перед киотом? Так жалобно поете, сердце заходит. Себя не жалеете, меня пожалейте.

— Нет, псалмы отменяются. Ступай узнать, готова ли императрица меня принять. И флигель-адъютантов позови.

Гримм закивал, подхватился и быстро убежал, неловко шаркая ногами.

Я встал и подошел к окну.

Не замечая зимнего пейзажа, все глубже и глубже погружался в личность Николая. Не без внутреннего сопротивления, словно натягивая тугую лайковую перчатку.

Меня, к примеру, бесила его снисходительность к «моим немцам». Еще одно последствие кровавого начала царствования. Результат — все воруют, а всякие фон-бароны пуще прочих. «У нас в России только один честный человек — это я», — недавно вырвалось у императора, узнавшего об обширных хищениях из казны, о махинациях с поставками для воюющей армии.

Что ж ты, царь-батюшка, до такого довел? Еще и графа Клейнмихеля облизывал до последних своих дней, зная, что на нем пробы негде ставить.

Боже! Да ведь тот тип, что про свадьбу толковал, это и был атаман шайки лакеев-грабителей Отечества, граф Петр Андреевич Клейнмихель. Хорошо, что я его сразу не узнал, а то мог бы по сусалам заехать.

В кабинет сунулся после стука тот самый флигель-адъютант из дворянского собрания, полковник барон фон Мирбах.

— Звали, Ваше Величество? — спросил как ни в чем не бывало. Привык, понимаешь, что царь вспыльчивый, но отходчивый. — Все в сборе.

— Заходите.

Вместе с бароном в комнату зашли кавалергард Ахматов и лейб-улан Гербель. В узком кабинете сразу стало тесно.

— Сколько сейчас свободных офицеров? — сразу уточнил.

— В настоящее время состоит без особых поручений 33 флигель-адъютанта, — тут же доложил полковник. — Остальные большей частью разъехались наблюдать за проведением рекрутских наборов.

Мог бы и не уточнять, я уже в курсе. В распоряжении царя был огромный отряд флигель-адъютантов, больше пятисот человек было пожаловано этим почетным чином за все время правления. Отбор проводился среди штаб- и обер-офицеров по самым разным критериям, вплоть до личной симпатии. Эти баловни судьбы или страдальцы — смотря как посмотреть — были пальцами Николая, исполнителями его воли, инструментом ручного управления страной. Не их вина, что с их помощью громоздилась гора бюрократических нелепостей и закрывались глаза на настоящие преступления против государства. Нельзя ругать смычок, извлекающий мерзкие звуки из скрипки.

— Свистать всех наверх, как говорят моряки. Завтра отбываю в Крым разделить опасность с нашей армией. Рады?

— Мы уже догадались, Государь, — блеснул глазами Гербель. — Вы только скажите, где умирать, и мы как один, в первых рядах…

— Умирать не нужно. Нужно побеждать. А пока вызвать ко мне главных министров, несмотря на вечернее время. Не медля ни секунды, отправить вперед фельдъегерей с наказом подготовить царский проезд.

— Так мы за вами не угонимся, Ваше Величество, — притворно всплакнул Ахматов.

— Догоните, — отмахнулся, получив в ответ скептические взгляды.

Все знали, с какой феерической скоростью путешествовал император в зимнее время. Поездка проходила по санному пути — лучше дорожного покрытия для бешенной скачки на санях не придумать. На почтовых станциях без единой задержки подавали самых лучших лошадей. Их не жалели, гнали во весь опор. Где проносился император, там оставалось лошадиное кладбище. Большой падеж был нормой. Зато 20 верст пролетали за час и нигде не останавливались, пока выдерживал венценосный ездок.

А он был двужильным. Его рекорд — от Петербурга до Москвы за 38 часов. Если из действующей в Крыму армии курьеры добирались на перекладных за неделю, то мне сам бог велел уложиться в этот срок. А лучше в пять дней. Это от Москвы. До Первопрестольной доберусь на царском поезде, чтобы поработать с наследником. Все это учтено в плане.

В глазах офицеров читался вопрос: с чего вдруг такая гонка? Новости страшные пришли? Командующий занедужил?

Нет, все куда сложнее. Мне предстояла гонка со временем.

В одном пункте я уже почти опаздывал. Русские войска готовились к штурму Евпатории, но через десять дней, то есть 28 января, в городе высадится корпус Омер-паши. Атаковать нужно немедля. Или вообще не атаковать.

Генерала Хрулева, командовавшего наступлением, ждали. В русской армии действовали шпионы, и я был практически убежден, и Милютин со мной был согласен, что разведчик окопался при штабе адмирала