Вещегон - Антон Конышев

И чем дальше, тем больше крепло в нем убеждение, что он, Клим, здесь не чужой, и чужим никогда не был. Город принимал его, как принимают старых верных друзей после долгой-долгой разлуки, с достоинством и искренней теплотой.

Впрочем, давайте будем честны – все полумиллионники в России чем-то похожи друг на друга.

Возможно, тем, что в столицах с лёгким привкусом снобизма именовалось провинциальностью. Возможно, умением балансировать на тонкой грани, не разбухая сверх меры, пыжась превратиться в мегаполисы, но и не скатываясь в депрессивную заштатность.

Дом, в котором теперь на правах наследника обитал Клим, встретил его тишиной и показным равнодушием. Двухэтажный, дощатый, осунувшийся и потемневший от времени, он всё ещё был куда крепче, чем выглядел. Хотя прямоугольники окон давно нырнувшего ступеньками в землю крыльца превратились в ромбы, крыша поросла мхом, а из угла кирпичного фундамента нагло пёрла береза, дом дышал и разваливаться не собирался. Клим не сомневался – насмотрелся в своё время – что и в этом городе наверняка то и дело сами собой волшебным образом вспыхивали по ночам и сгорали дотла утлые заброшки, освобождая место под холёные коттеджи или непритязательные многоэтажки.

Но дом, где жила баба Таня, словно бы выпал из этого мира, превратился в невидимку и для соседей, и для городского начальства, и для алчных, жадных до бесхозных площадей застройщиков.

«100 лет эксплуатации. 100% износ» – красовалась на фасаде, подтёкшая блеклая, неверной рукой выведенная надпись. Клим подумывал даже добавить что-нибудь про сто лет одиночества, но дешёвый пафос и опасения напророчить дому ещё век существования в конце концов его остановили.

Других жильцов кроме Клима в доме не наблюдалось.

Шесть из восьми дверей – четыре на втором этаже и две на первом – были закрыты с разной степенью наплевательства. Это и понятно. Старики умерли, а нынешние хозяева предпочитали обитать в более комфортных условиях. Пусть даже и временных.

Клима данное обстоятельство вполне устраивало. От одиночества он не страдал, в призраков не верил, да и очередь в туалет или ванную занимать не приходилось. Одним словом, красота. Так что днём Клим крутил педали, развозя заказы, а по ночам изучал местную культурную жизнь, порою возвращаясь в бабкину квартиру только под утро и не один. Одним словом, жил себе совершенно нормальной жизнью двадцатилетнего, не обремененного излишними заботами человека, не подозревая, что совсем скоро жизнь эта выкинет знатный такой фортель и перевернет всё с ног на голову.

Странности начались в мае.

Климу снились сны. Нелепые, тревожные, зовущие.

Искать в снах логику и реализм глупо, на то они и сны – порождение подсознания. Но всякий раз просыпаясь, Клим, как новобранец, выпучив глаза, соскакивал с кровати с убеждением, что должен немедленно куда-то бежать и немедленно что-то делать. А после, окончательно придя в себя, несколько секунд растерянно таращился в зеркало, в котором будто подёрнутые рябью всплывали из глубины и медленно распадались фрагменты ночных видений, где незнакомые ему люди смотрели на него то с опаской, то со страхом, укоризной или ненавистью, а то и с облегчением. Клим что-то говорил им всем, что-то короткое, отрывистое, похожее на приказ или команду, и всё заканчивалось.

По утру губы ещё помнили движение, но сами слова с них так и не срывались.

Было и ещё кое-что. Гораздо сильнее Клима смущал тот факт, что всё происходившее во сне непременно имело чёткую привязку к конкретному месту. К существующему месту.

Клим уже достаточно хорошо знал город и легко узнавал маленький сквер с фонтаном возле проходной завода, ротонду с роялем в городском парке или просто остановку рядом с Домом Культуры. Он даже не поленился прокатиться по всем запомнившимся из снов местам, сопоставляя детали.

Всё совпало до мелочей: от покрашенных скамеек, чего он никак не мог знать, потому что не бывал в этом районе уже с неделю, до сломанной урны или стоящего неподалеку автомобиля со спущенным колесом и поцарапанным бампером. И так далее, и так далее.

Что ж, будучи человеком рациональным, Клим скрепя сердце пришёл к выводу, что превратился в лунатика и, сам того не замечая, гуляет по ночам, что твоя тень отца Гамлета. Это было обидно и неприятно, но, по крайней мере, многое объясняло. Оставалось лишь убедиться в этом и можно смело идти и сдаваться добрым людям с участливо-проницательными глазами.

С проверкой гипотезы Клим откладывать не стал. В тот же вечер закинул ключи на шифоньер, скотчем приклеил на дверь нитку и щедро рассыпал у порога нарочно купленную муку. На всякий случай и внутри, и снаружи. Придирчиво осмотрел нехитрые ловушки, затем лёг и закрыл глаза.

А когда открыл, в немытое пыльное окно лупил широкий солнечный луч, превращаясь в мириады кружащих по комнате пылинок, чифкала осипшая за ночь птица, да ветка черёмухи норовила забраться в форточку.

– Так и запишем, – зевнул Клим и принялся собираться.

Наступал понедельник.

Вторник изменений не принёс. Как и среда с четвергом. Видения не приходили, зато приходили мыши. Флегматично съедали муку, пачкали пол и потихоньку наглели от дармовой подкормки.

Накрыло его воскресенье, да так, что спустя неделю Клим уже не мог ни есть, ни спать. Работу пришлось временно бросить, потому что сил крутить педали попросту не осталось. Клим шарахался от прохожих на улице. Прохожие в ответ тоже вздрагивали и шарахались от него, бросая в спину обидное и осуждающее. Из зеркала на Клима угрюмо взирала огромными на исхудавшем, небритом лице глазами осунувшаяся физиономия не то торчка в последней стадии, не то ожившего мертвеца из фильмов про зомби. Как говорится, краше в гроб кладут.

И где бы он ни был, когда бы он ни был, постоянно, ни на мгновение не отпуская, стояла перед его мысленным взором чёткая, как фото в высоком разрешении, картина: городская набережная, со сбегающей к кромке воды тропинкой – и Клим отчётливо различает каждую травинку, каждый брошенный фантик; раннее утро – и Клим точно знает, что сейчас ровно три часа утра; у самой кромки, опустив в воду ноги, сгорбившись сидит бомжеватого вида старик – и Клим может описать его в мельчайших подробностях – грязная, замусоленная ветровка явно с чужого плеча, треники землистого цвета, нечёсаная шевелюра, в бороде застряли крошки. Рядом упаковка от заварной лапши.

Сходить с ума страшно. Особенно, если тебе всего двадцать.

И Клим сдался.