Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

class="p1">Накопали, а нести в чем? Ну, до лужи, чтоб от земли отмыть, можно в подоле, это понятно, а до города как? Но тут вдруг отличилась Любка. Сказала, чтоб надрали ей обычной травы, что подлиннее, уселась, несколько прутиков загнула да корой увязала и лихо все травой заплела, да так ловко и плотно, что получилось что-то вроде гнезда певушки-крапивницы, только гораздо больше. Еще и с ручкой. Все коренья туда поместились. Повесили корзинку на палку и потащили. Ну а листья и траву — ту в пучки увязали и так понесли. А Марат еще и сучьев вязанку на плечо закинул.

Шли и тряслись — а вдруг концовские встретят? Но четко рассчитали, не встретились их извечные враги. Концовские с утра делами заняты. Все же при семьях, при плохом, но жилье, там и воды надо на стирку натаскать, и грязную воду в канаву выплеснуть, и за углем на станцию сбегать, и много чего еще. А вот ближе к обеду — тогда да, тогда по Болотному концу чужим не пройти. А они и есть чужие. Хоть и живут вроде на Болотном конце, а все же не совсем, краем на Сенную выглядывают, и концовские справедливо считают их фабричными. Барак же, где Колька с Димкой живут, от трикотажной фабрики построен. Но всё ж живут ближе к Болотному, так что фабричные их справедливо считают концовскими. Ну а достается от тех и других поровну.

Но в этот раз без приключений прошли. Добрались до своей Грязнушки, до излюбленных родных кустов, которые твердо считались закрепленными за их компанией, развели костерок, поставили на огонь чугунок с отбитым краем, который давно на помойке нашли, и Колька начал священнодействовать. А остальные у костра завалились, задубевшие ноги блаженно к теплу протянули.

— А как так получилось, Колька, что ты вон сколько всего теперь знаешь, а мы так дураками и остались? — лениво спросил Димка.

— У Любки спрашивай, — хмуро посоветовал Колька, не отрываясь от готовки. — Ее железяка.

— Да что Любка? Любка знает, что ей бабка наговорила. А ты теперь по уму взрослый. Сам как думаешь?

— Думаю, это мой ум, — сердито сказал Колька. — А у вас — ваш. Вот если б переворотов не было, я бы вырос, стал взрослым, так всё бы это и знал. Я же в гимназии должен был учиться, потом в Медицинской академии, как отец хотел.

— Это что же, по-твоему выходит, я по жизни дураком должен был пойти? — обиделся Димка. — Ну и что, что из приказчиков? Да я, если хочешь знать, получше вас всех считать умею!

— Не ссорьтесь, — тихонько попросила Любка. — Нет больше той жизни, и не будет. В той жизни Колька стал бы профессором, Димка хозяином лавки, я, наверно, воровкой, Марат в ватагу подался бы… А в этой — чего сами добьемся, то и получим.

— Да, но Кольке изначально легче! — возмутился Димка. — Он образованный теперь!

— По-своему всем легче! — рассудительно сказала Любка. — Марату легче — он сильный. Мне легче — я девочка, меня жалеют. Тебе легче — ты хитрый. И Кольке легче — он грамотный. Мы разные, так всегда было. Зато если мы вместе держаться будем, наши сильные стороны сложатся. И еще: Кольке много дано, так может, и плата будет страшной? Но он решился и с нами, и сейчас Левке питье варит. Давайте держаться вместе, как всегда держались? От сего дня — и на всю жизнь?

Марат решительно встал.

— Что, Колька, сварил свое лечебное питье? Давай сюда, мне Левку надо поить.

— Погоди, у меня лучше получится, — поморщился Колька. — Права Любка. Сейчас главное решить надо. Вместе держимся или каждый со своей обидой отойдет? А я не виноват, что грамотный.

— Мне решать не надо, — твердо заявил Марат. — Я друзей не брошу.

— Я тоже, — тихо сказала Любка. — Да и куда мне без вас?

А что вы на меня смотрите? — пожал плечами Димка. — Куда вы без меня? Кто торговался за нитки, не я, что ли? И бегаю я быстрее вас. И еще я теперь знаю, что такое интеграл, а вы не знаете и никогда не узнаете, вот!

— Вот и вставай, интеграл, — буркнул Марат. — Там Левке плохо, а ты тут лежишь, грязь на ногах сушишь.

До фабричного барака дошли, как обычно, но там попались на глаза местным проживальцам и по стенке забрались под вопли пьяного Колывана, чернорабочего с фабрики. Сильно ругался черный мужичонка, грязно, карами пугал, но его угроз никто не боялся. От Колывана сбежать легче легкого, а на чердак он сроду не полезет, побоится. Лестница аж черная от старости, и половины ступенек нет.

Левка не шевелился и глаз не открыл, но хотя бы дышал.

— Испей, Левушка! — жалобно попросил Марат. — Испей, полегчает!

И кружку Левке подсунул. Но у Левки даже ресницы не дрогнули. Тогда Колька решительно забрал у Марата кружку, одной рукой приподнял исхудавшего Левку, а другой ловко опрокинул содержимое кружки Левке в рот. Левка поперхнулся и закашлялся.

— Ты что творишь, ирод? — ахнул Марат.

— Лечу! — сердито отозвался Колька. — Мы, доктора, люди жестокие! Нам лечить надо, нам жалеть нельзя. Рот Левке раскрой, не стой столбом дубовым!

Вместе они кое-как напоили больного.

— Любаша, приложи Левке свой оберег, — решил Колька. — Вместе так вместе, негоже нехристя одного в беде бросать. Левка, целуй железяку, тебе говорю! А то ивовой корой напою, а она горькая!

Мальчик скривился, слабо шевельнулся и прикоснулся заветренными губами к оберегу. И обмяк без памяти.

— Только не умирай, Левушка, — жалобно попросил Марат. — Мы быстро, вот рыбы наловим и тебя накормим. Юшка рыбная — она дюже полезная!

Сеть Колька связал к ночи. Да и не сеть вовсе, а так, сетку для бредня, как он сказал. Мальчики смотрели, как он прилаживает к самодельной сетке кривые ветки вместо ручек, и неуверенно переглядывались.

— Колька! — наконец подал голос Димка. — Я не ною, у меня просто такой вопрос — ты с бреднем в нашу Грязнушку, что ли, полезешь?

— Ага.

— Там же топко!

— Топко, да не везде. Где по весне вода разлилась, не должно быть топко. И по камышам можно пройти. Наверно. У камышей корни клубком, удержат.

Ребята поежились. Весна же, вода ледяная, лихоманку запросто можно подхватить, и по голодухе уже не поправишься.

— Я пойду, — твердо сказал Колька. — У меня детство посытнее было, я крепкий. И Марат пойдет. А ваше дело — костер держать, чтоб было где сразу согреться и обсохнуть.

— Да вы хотя бы дня дождитесь!

— Концовские, — бросил Марат, и