Костры СССР - Владимир Борисович Журавлев

Концовские — это да, они глазастые, они непонятное купанье на Грязнушке враз заметят. И тогда прощай и рыба, и бредень, концовские тоже голодные.

— Да, может, там и рыбы вовсе нет, — пробормотал неуверенно Димка. — Грязнушка — сущее болото. На Песчанке было б лучше.

— Далеко до Песчанки! — отрезал Колька. — И там чужие места. А еще там «портовые». А рыба в Грязнушке есть. Летом нету, а сейчас точно есть. Она на икромет в камыши прет. Ну, чего ждете? Разводите костер. Хворосту мало, но набрали же сухих конских катышей? Они тоже гореть должны.

Потом Димка с Любкой долго всматривались в темноту, вслушивались. Один раз вроде бы послышался вскрик, и Димка чуть не бросился спасать, Любка еле удержала. Сказано было — держать костер, вот и надо смотреть, чтоб не потух.

Колька с Маратом пришли по берегу, мокрые и вусмерть закоченевшие, даже зубами лязгать не могли. Сунулись чуть ли не в костер.

— Ну как, попалось чего? — жадно спросил Димка.

— А то. Сам посмотри.

Димка развернул клубок бредня и чуть не взвизгнул. Там была рыба. Много рыбы. Крупной, живой. А одна так совсем большая, почти с самого Димку, ну разве чуть поменьше, так ему по темноте почудилось.

Рыбу зажарили тут же на костре. И вдруг замялись как-то.

— Ешь первая, Любка, — неловко предложил Колька. — Совсем тощая, тебе расти надо.

Девочка посмотрела на друзей и вдруг заплакала. Так чудно, Любка — и плачет. Никогда не плакала, даже когда в драке нос разбивали, а тут разревелась, как маленькая. Но успокоилась и поела, и все с ней поели. Так тепло, так сытно стало! Так они еще ушицы сварили в котелке, и не просто так, а с кореньями, которые в лесочке накопали — вкусно!

Ушицу прямо из котелка хлебали поочередно, а самую наваристую гущу с донца Левке отнесли. Разбудили и накормили, целую лучинку ради этого дела пришлось спалить.

Левка встал через три дня. Ну, не то чтобы прямо сразу встал. Но сел кое-как сам, улыбнулся Марату жалко и пролепетал:

— Маратик, мне бы помыться, завонялся весь.

У Марата вдруг подозрительно заблестели глаза, шмыгнул носом он и отвернулся. А друзья сделали вид, что ничего не заметили. Марат — он же никогда не плачет, он из семьи грузчиков!

Глава 2

Колька вошел в их жалкую темную комнатку и прислонился спиной к косяку в ожидании ругани. И устал, и поближе к двери, выскочить легче, если маменька не в духе.

Но мать только посмотрела на него измученными глазами. Значит, снова с пайком задержка, и маленькую Веру кормить нечем. А уж как и на чем сама мать держится, Колька не представлял. Верно сказал Марат, скорее бы отмучилась, болезная. Не жизнь, каторга.

— Мама, я рыбы немного принес. Сварить надо бы, она свежая, быстро пропадет.

Маленькая Вера услышала о еде и заинтересованно высунулась из-под одеяла. Хорошее одеяло, до сих пор целое и теплое. Одна из немногих вещей, что остались еще с прошлой жизни. В этом одеяле занесли в барак совсем еще крохотную Верку, когда их выселили из флигеля, что в Конюшенном переулке. Целую телегу добра привезли тогда, да распродалось почти все за два голодных года. Что-то продалось, что-то украли. Вот одеяло осталось, оно для Верки, его никак нельзя продавать, хотя соседки не раз приценивались.

Колька не выдержал, улыбнулся живым темным глазкам сестренки и позвал:

— Верунька, вылазь, я тебе хлебушка принес. И брынзы кусочек. Она пахучая, но вкусная!

Девочка шустро схватила угощение и снова нырнула под одеяло, словно мышка в уютную норку.

— Гулять тебе надо, — дрогнувшим голосом сказал Колька. — Солнышко на улице. А солнышко — оно полезное.

— Не в чем ей гулять, выросла из обувки, другой нет, — неприязненно сказала мать. — Рыба, хлеб — откуда?

— Достал, — буркнул Колька.

— Воровать начал, — горько улыбнулась мать. — Не удержался.

— Достал, — упрямо повторил Колька. — Верке кушать надо. Она маленькая, ей расти да расти. И вы бы, маменька, тоже доставали б. Вон тетки с Сапуновской фабрики каждый выходной на Сенной с ситцем стоят. Выносят понемногу на себе и меняют на еду. И ваши с Трикотажки то ж самое делают. Хоть малый, а прибыток.

— Николай!

Женщина распрямилась, и словно сталь в темных глазах сверкнула.

— Я — шанинка! Ни одна курсистка до воровства не опустится! Ничего у меня не осталось, кроме чести, но честь свою не продам! И не смей осуждать мать!

Колька опустил голову, чтоб спрятать ответный блеск в глазах. Теперь, взрослым умом, он ее хорошо понимал. Шанинка. Слушательница знаменитых шанинских женских курсов, где царили свободомыслие и сострадание к нуждам рабочего класса. После переворота потерявшая свое положение, попавшая на самое дно жизни, где ее этот самый рабочий класс обворовал, а теперь притесняет и унижает. Да, может, у нее честь. Только уносить с фабрики наверняка не позволяют работницы. Сами уносят, ей не дают. Работницы с Болотного конца все передружились-породнились, а она — чужая. И никого не разжалобливают ее порядочность и сочувствие страданиям рабочего класса. Жестокое, голодное время.

— И не водись с местной шпаной, сколько раз тебе запрещала! Это они тебя на кривую дороженьку толкают!

Колька распрямился. Погладил сестренку по голове.

— Вы все же сварите рыбу, мама. Она честно добыта, сами ночью ловили. И хлеб честный, мы его на торгу кое на что наменяли. И сменили б вы работу, мама, не место вам в цеху.

— Что?

— На Сапуновке, говорят, старых инженеров вернули. Без них не справились. И на Трикотажке вернут, фабрике без грамотных специалистов никак, рабочий комитет не справляется с технологическими процессами. Сходили бы, попросили за себя. Старые инженеры наверняка вашу фамилию помнят, пристроят в контору, все не в цеху пылью дышать. И паек получше и вовремя.

— Я — шанинка, никому в ноги не кланялась и не буду!

— А Верку как растить?

Мать сердито сверкнула глазами, но промолчала. Колька еще раз погладил сестренку, вздохнул и побрел к выходу. Кто его самого будет кормить и растить, он не упоминал. Зачем? Верка маленькая, а он уже взрослый, сам должен справляться.

Цепкая мамина рука поймала его за плечо.

— Николай, не воруй, умоляю тебя. Кривая дорожка к свету не выведет, только к стенке!

— Я постараюсь, мама, — сдержанно ответил он и ушел.

Друзья нашлись на их излюбленном месте в кустах у Грязнушки. Не просто так сидели, взрослыми делами занимались. Любка очередную корзинку плела, Димка с Маратом заступом подрубали