Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Я сидел и молчал. Внутри у меня медленно, как соль в остывающем растворе, оседало понимание.

— И после описи?

— После описи, сударь мой, торги. Казённые, публичные, с молотка. И вещь на торгах покупает всякий, у кого есть деньги и есть человек, который знает, когда и куда прийти. — Порфирий Саввич надел очки на нос и поглядел на меня поверх них. — У вас есть деньги, Михайло Алексеевич. И человек у вас есть. Он сидит перед вами.

Вот оно что.

Куб, украденный у меня зимой из-под Шлиссельбурга. Тот, ради которого мы с Лемке считали медь и клепали заплатанного уродца на восемнадцать вёдер. Он вернётся ко мне сам, по закону, с бумагой и с печатью, и вернётся оттого, что я вчера прочёл вслух один рубец, а завтра поеду стреляться.

Дуэль работала на меня раньше, чем я успел поднять пистолет.

Только был у этого счёта один пункт, о котором Порфирий Саввич из деликатности мне не сказал. Торги назначают не завтра. Их назначают через месяц, через два. И получить куб на торгах может только тот, кто до них доживёт.

От Балуева я поехал в больницу, и там меня ждал Робек.

Он позвал к себе, притворил дверь и заговорил сразу о деле.

— Весна наступила. Ждать более не станем, Михайло Алексеевич. Отделение открываем. Я вчера был у попечителей и вырвал у них две палаты в старом флигеле, что стоял забитый с осени. К Пасхе печи, к Фоминой неделе койки. Ваша палата, ваши правила, ваши руки. Хирургическая часть, чистая, как вы с осени толковали. Начинаете в апреле. Людей подбирайте сами, Никитина берите, кого ещё, скажете.

Вот ведь как всё «вовремя» сложилось. Одного к другому.

Он давал мне то, ради чего я вычищал корпию, кипятил бельё, ссорился со смотрителем и считал исходы в четыре столбца. Свою палату, где я мог бы делать так, как надо, а не как заведено. И давал ровно за сутки до утра, с которого я мог не вернуться.

И тут же следом пришло второе, от чего сделалось совсем нехорошо.

Дороги вот-вот встанут, распутица, а после неё повезут домой тех, кого война оставила лежать в австрийских да венгерских городках. Тяжёлых. Кроме того, с ними же должны прибыть и Сергей Бутурлин, и Ртищев при нём. Скоро я их увижу.

И лягут они как раз в то отделение, которого ещё нет и которое я должен создать с нуля.

Ежели выживу.

— Что вы молчите? — Робек нахмурился. — Я думал, вы плясать станете.

— Спасибо, Михаил Михайлович, — сказал я. — Скоро начнём.

Больше я не сказал ничего. Сказать ему про дуэль я не мог. За дуэль лишают места, и человека, который поставил на меня своё имя, я бы подвёл под удар первым. Так что я лишь поблагодарил главного лекаря, а затем покинул его кабинет.

* * *

Стрелять меня учили в сумерках, во дворе, за конюшней, где никто не видел.

Барон принёс из кабинета ящик, тот самый, что я видел осенью у Сергея. Парные пистолеты, кремневые, с гранёными стволами. Он положил ящик на колоду, открыл и долго глядел на них, не прикасаясь.

— Ты знаешь, что я об этом думаю, — проговорил он наконец. — О дуэлях.

— Догадываюсь.

— Дурость это. Дурость и безответственность. — Он взял пистолет и стал заряжать, и руки у него делали это сами, без участия головы. — Я троих схоронил. Троих товарищей, Михайло. Одного за пустое слово, за картами сказанное. Другого из-за женщины, которая в итоге даже на похороны не пришла. Третьего… а вот того уж и не помню за что, а он был лучше нас всех. — Он вбил пыж. — И вот я стою и заряжаю тебе пистолет. Ты понимаешь, каково мне это?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Он протянул мне пистолет рукоятью вперёд. — Бери. Ежели я тебя не выучу, тебя завтра убьют. А ежели выучу, ты, может статься, убьёшь его. И то и другое мне поперёк души. Только первое мне поперёк души сильнее. Вот и вся моя философия. Бери, говорю.

Я взял. Пистолет оказался тяжелее, чем я думал, и холоднее.

Учил он немногому, потому что многому за вечер не выучишь, и мы оба это знали.

Стоять боком, узко, чтобы противнику достались плечо и бок, а грудь ушла. Правую руку с пистолетом держать так, чтобы она прикрывала корпус, локоть к себе, это солдатская наука, она спасла на его веку не одного. Спуск не дёргать. Давить, ровно, как давят на больное место, чтобы понять, где болит. И главное, о чём он повторил трижды.

— В лицо ему не гляди. Гляди на руку. Рука тебе скажет всё, а лицо солжёт.

То же самое сказал мне ночью Готье, и я запомнил это дважды.

Я стрелял в чурбак с двадцати шагов и не попал ни разу. Барон молчал. Потом велел стрелять с пятнадцати, и я попал раз из четырёх, в край. Потом он забрал у меня пистолет и долго чистил, глядя в сторону.

— Стрелка из тебя за вечер не сделать, — сказал он. — Не обольщайся. Только вот что я тебе скажу. С тридцати шагов из этой штуки и хороший стрелок бьёт через раз. Ты это верно посчитал, лекарь. Дай бог, чтобы твой счёт оказался прав.

Потом мы вошли в дом, и я стал готовить вторую половину. Свою.

Ящик я собрал сам, при Никитине, которого вызвал запиской. Корпия, бинты, вываренные и высушенные, жгут, ланцеты, щуп, крючки, щипцы для пули, спирт, уксус. Всё разложил по порядку и заставил Никитина повторить порядок вслух. Он повторил, бледный, и не спросил ни о чём, и я был ему за это благодарен.

— Слушайте меня, Алексей Степанович, и запоминайте как молитву, — я говорил ровно, будто на разборе. — Ежели раненого привезут в живот, поить не сметь. Ни глотка, хоть бы Христом-богом просил. Ежели в грудь и он хрипит, сажать, а не класть. Кровь останавливать жгутом выше раны, счёт вести, всякую четверть часа ослаблять. Везти сюда, в больницу, а не домой. И ещё одно. Ежели раненый буду я, слушать меня, покуда я говорю. А ежели говорить перестану, тогда Штосса.