Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

— Михайло Алексеевич… — Никитин сглотнул. — Ежели вы…

— Всё, что можно, я вам сказал. Остальное завтра.

Он ушёл. Я сел за стол и написал две записки, потому что не сделать этого было бы нечестно.

Робеку, короткую и деловую. Про отделение, про то, что реестр прививания у Никитина и вести его надо дальше, про корову на Охте и уговор с Селиваном. И в конце одну строку, что я ему благодарен, и что он во всём был прав.

Брату, ещё короче. Потому что длинную я написать не сумел, сколько ни сидел. Написал, что был у него на именинах счастлив, что просьбу его помню и исполню, коли смогу, а коли не смогу, пусть не считает это отказом. И что отец, пожалуй, всё же узнал бы меня. По упрямству.

Спать я лёг в третьем часу и уснул сразу, чему сам удивился.

* * *

Утро вышло серое, предельно спокойное. Я бы даже сказал — неприятно беззвучное. Пост, снег, ни ветра, ни солнца. Кирпичные сараи за Волковым стояли пустые, чёрные, и снег вокруг них был утоптан, как я и помнил.

Ренар приехал вторым и опоздал на две минуты, ровно настолько, чтобы мы это заметили. Вышел из саней в тёмной шубе, снял шляпу, поклонился издали. Лицо у него было свежее и любезное, ни следа ночи. Секунданты его сошлись с бароном и с Егорычем, которого барон привёз вторым, отставной унтер годился в секунданты, как всякий дворянин, потому что дворянином он и был — из выслужившихся. Отмерили шаги. Воткнули в снег шпаги, отмечая барьеры.

Старший из секундантов Ренара откашлялся и произнёс то, что полагалось произнести. Не угодно ли нам с господином Ренаром примириться.

Ренар улыбнулся и качнул головой.

Я тоже.

Барон подал мне пистолет, заряженный при обоих секундантах, из ящика Сергея, и рука у него при этом была совершенно твёрдая, а глаза он отвёл.

— Гляди на руку, — сказал он тихо. — Не в лицо.

Мы разошлись к концам. Тридцать шагов. Двадцать саженей утоптанного снега, и на другом конце сухощавая фигура в тёмном, снявшая шубу и оставшаяся в одном сюртуке, чтобы не мешала.

Я был предельно спокоен. Ни страха, ни злости, ничего.

Правда, где-то глубоко внутри притаился зажатый мной едва заметный холодный гнев. Я был готов отомстить.

За всех, кому навредил этот человек. А список этот огромный. И в нём много имён близких мне людей.

Я стоял боком, узко, локоть к себе, пистолет прикрывал корпус, как учил барон, и глядел на его правую руку.

Рука поднялась.

Секундант махнул платком.

Мы могли сходиться до барьера, и я не сходился. Мне не было нужды сходиться, мне была нужна дистанция. А Ренар пошёл. Три шага, четыре, ровно и неторопливо, и рука его с пистолетом поднималась медленно. Он был уверен в себе.

Ренар выстрелил с шести шагов от своего барьера, не дойдя.

Удар был такой, будто меня пнули лошадью в правый бок. Я качнулся, устоял, и только потом пришёл звук, а за ним жар, и правый бок мой намок под сюртуком быстро и горячо. Стоять было можно. Дышать было можно. Значит, не в лёгкое. Значит, ниже, по ребру, вскользь.

Живой.

Не вышло последовать совету Готье. Я не выстрелил первым.

Но решающий ход всё равно будет за мной.

Я поднял руку. Она была тяжёлая, но слушалась меня.

И она не дрожала.

Ренар стоял в восьми шагах от своего барьера и глядел на меня, и лицо у него было любезное и совершенно белое. Он видел, что я стою. Он не понимал, отчего я до сих пор стою.

Смотреть не в лицо. На руку.

Правая его рука с разряженным пистолетом висела вдоль тела, чуть отставленная, потому что стоял он ко мне вполоборота, уверенный в первом выстреле. Плечо было открыто.

В грудь я не целил. Я целил в это плечо, потому что там был человек, и потому что там была рука. Та самая, белая, с писарской мозолью, что вела в комиссии бумаги и ставила подписи под списками.

И потому ещё, что убивать я не хотел. Хотел одного. Чтобы эта рука не написала больше ни строки.

Я надавил на спуск.

Ренара крутнуло. Он вскрикнул коротко, по-птичьи, выронил пистолет и упал на снег боком, и снег вокруг его правого плеча стал быстро темнеть. Секунданты его бросились к нему. Он что-то говорил, потом перестал, и голова его откинулась.

Плечо. Верхняя треть, у самого сустава. Кость, судя по тому, как легла рука, перебита. Крови много, но не столько, чтобы человек от неё умер, ежели рядом есть кто-нибудь с головой. Рядом были двое с головой, и я им был не нужен. Справятся.

Что ж… Кажется, у Ренара появится ещё один свежий шрам. Только вряд ли он им станет хвалиться.

Я стоял и глядел на это, и бок у меня горел всё сильнее, и снег подо мной тоже темнел, только медленнее, чем под ним.

— Михайло! — Барон был рядом, я не видел, как он подошёл. — Михайло, ты…

— Живой, Пётр Кузьмич. Держите под правую руку. Пусть Никитин везёт сюда ящик, он в санях. Не в больницу. Здесь.

— Как здесь⁈

— Здесь. — Я осторожно сел на снег, потому что ноги стали чужими. — До больницы полчаса. Столько мне терять нельзя.

Никитин уже бежал с ящиком, спотыкаясь. Я расстегнул сюртук, задрал рубаху и оглядел себя, как оглядываю всякого больного. Входное отверстие ниже середины груди на четыре пальца, слева, край чистый. Выходного нет. Стало быть, пуля сидит внутри. И сидит она, судя по тому, что дышу и не хриплю, вне грудной полости, ушла вскользь по ребру назад, в мышцы спины. Достать её надо. И достать нынче, до того как разовьётся то, что приходит на третий день и от чего умирают вернее, чем от пули.

Только вот беда была вот в чём.

Никитин умел держать, подавать и считать. Штосс, ежели его привезут, умел бумагу и, положим, крючок. А ланцетом и щупом в этом веке во всём Петербурге умел пользоваться один человек. И этот человек сидел сейчас на снегу с пулей в боку, и человеком этим был я.

Я поглядел на свои руки. Они были в крови и не дрожали.

Что ж.