Сто дней - Михаил Борисович Барятинский

– Но, черт возьми, как? – Николай вновь обвел ее восторженным взглядом. На той фотографии Маше было 14 лет. Это был подарок отца-императора ко дню рождения – свой полк. Девушка-подросток, хотя и выглядевшая старше своих лет, на фотографии была чудно хороша в военной форме. Живая молодая женщина в военном мундире, который удивительно шел ей, была просто сногсшибательна. Лишний раз Николай мог убедиться в том, насколько женщинам идет форма, любая. За этой, в общем-то, банальной мыслью пришла другая, о том, что и снимать с женщины форму гораздо приятнее и интереснее, чем цивильное платье.

– Все просто! – улыбнулась Маша. – Колет и юбку сшили у Марии Александровны, а остальное принес Сергей Гаврилович. Оказывается, Николай Александрович, – она посмотрела на Деллинсгаузена, – был с ним знаком. Сергей Гаврилович командовал 1-м эскадроном в Казанском полку.

От восторга в глазах Николая у Маши даже порозовели щеки. Она хотела еще что-то сказать ему, но возникшая перед ней вконец потерявшая терпение Софья Карловна просто развернула ее в другую сторону – к архиепископу.

– Благословите, отче! – обратилась к нему Маша.

Широко перекрестив ее массивным распятием и дав к нему приложиться, отец Сильвестр сказал:

– Как пастырь, благословляю, а как верноподданный…

Держа в одной руке распятие, а другую положив на Евангелие, он заговорил торжественным речитативом:

– Я, Архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием, в том, что хочу и должен Её Императорскому Величеству, своей истинной и природной Всемилостивейшей Великой Государыне Императрице Марии Николаевне, Самодержице Всероссийской, верно и нелицемерно служить…

«Это же присяга, – сообразил Николай, – только не военная, а гражданская, на верноподданство».

При первых словах архиепископа Маша стала очень серьезной и внимательно его слушала. Закончив читать текст присяги, архиепископ поцеловал распятие и отступил чуть в сторону, как бы уступая место следующему. И действительно, его место занял Волков. Встав по стойке смирно, он положил правую руку на сердце и заговорил:

– Я, Волков Вячеслав сын Иванов, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым его Евангелием в том, что хочу и должен Её Императорскому Величеству, своей истинной и природной Всемилостивейшей Великой Государыне Императрице Марии Николаевне, Самодержице Всероссийской, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Её Императорскаго Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенныя и вперед узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.

Её Императорскаго Величества Государства и земель Её врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем стараться споспешествовать, что к Её Императорскаго Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Николай одними губами повторял за Волковым текст военной присяги, который совсем недавно, в 1915 году, ему самому, а точнее – деду, приходилось произносить. Только там был император Николай Александрович, а теперь его Маша.

– Об ущербе же Её Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предоставленным надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе Государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне никогда не отлучаться; но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному солдату надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь.

Войсковой старшина поцеловал Евангелие, распятие и склонился к руке императрицы. Маша же поцеловала его в лоб.

Вслед за Волковым присягу приняли остальные православные офицеры, находившиеся в номере. Маша поцеловала в лоб Кобылинского и обняла и расцеловала одну из двух незнакомых Николаю женщин – жену полковника. Она называла ее Клавдией Михайловной. Та расплакалась.

Николай вдруг подумал, что он единственный из присутствующих мужчин не принес присягу. Он подошел к столику, на котором лежало Евангелие, и с ужасом понял, что не знает текста. Тот текст, что говорили офицеры, ему был знаком – это была военная присяга, а вот текста общегражданской присяги он не знал.

– Вам не нужно присягать, Николай Петрович, – спокойно сказала Маша, очень серьезно глядя ему в глаза, – вы уже присягнули… жизнью.

Этих ее слов до конца не понял никто из присутствующих, кроме разве что Андрея Шереметьевского, Катюхи и Теглевой.

– Дамы и господа, – Маша обвела глазами собравшихся в гостиной, – мне необходимо исполнить свой долг и кое-что огласить в вашем присутствии, дабы впоследствии никто не посмел бы поставить под сомнение содеянное мною.

Движением руки она прервала удивленные возгласы и вновь повернулась к Николаю.

– Господин Мезенцев, приблизьтесь. За спасение Нашей Августейшей особы, за верность, преданность и храбрость, – ее голос чуть-чуть дрожал от волнения, – Мы возводим вас в дворянское достоинство и жалуем графским титулом! Отныне вам надлежит именоваться графом Мезенцевым-Исетским!

Маша замолчала. Собственно говоря, она не знала, как происходит эта процедура, и действовала больше по наитию. Тем более не знал, как себя вести, и Николай. Руководствуясь тем же чувством, что и Маша, он встал на одно колено, прижал правую руку к сердцу и произнес что-то вроде краткого оммажа, мол, клянусь, всегда, везде и всюду…

Справедливости ради надо отметить, что никто из свидетелей этой сцены тоже не представлял себе, как должно происходить возведение в графский титул. Титулованные дворяне – барон Деллинсгаузен и баронесса Софья Карловна фон Буксгевден – стали ими много поколений назад, и как это происходило, понятия не имели. Поведение Николая все восприняли с одобрением. Тем временем действо продолжалось.

– Госпожа Мезенцева, приблизьтесь! – сказала Маша.

То, что зовут ее, до Катюхи дошло не сразу. Ее голова была занята осмыслением того факта, что Кольша теперь дворянин и граф. Среагировала она только тогда, когда Маруся, стоявшая рядом, толкнула ее локтем.

– А, чё? – в свойственной ей манере произнесла Катюха, чем вызвала у всех улыбки. Хорошенькую, веселую и добрую девушку уже успели полюбить все, но большинству был неясен ее статус при великой княжне, а теперь уже при императрице.

– Приблизьтесь, – с трудом сдерживая улыбку, приказала Маша, и когда Катя встала перед