Правнук Петра. - Алексей Лапышев

Он признал государя.

— Да здравствует император Даниил Петрович! — первым выкрикнул кто-то из офицеров.

— Да здравствует государь!

— Слава России!

Крик поднялся в зале, ударился в высокие потолки, вылетел в распахнутые двери.

И почти сразу его подхватили снаружи.

Гвардейцы.

Солдаты.

Люди на площади.

— Да здравствует император!

Вот теперь решение действительно стало необратимым.

И именно тогда Пётр Шувалов выпрямился.

— Нет, — сказал он.

Шум оборвался.

Граф стоял бледный, но глаза его были холодными.

— Нет. Я не признаю самозванца. И не признаю собрания, собранного под караулом.

— Осторожнее, граф, — заметил Долгоруков.

— Мне нечего терять от осторожности, князь.

— Ошибаетесь. У вас ещё есть честь.

Шувалов посмотрел на меня.

— Если ты называешь себя наследником древней крови, докажи хотя бы то, что умеешь отвечать за свои слова как мужчина.

Он обернулся.

— Иван!

Из ряда Шуваловых вышел Иван Иванович.

Молодой, красивый, безукоризненно одетый. Тот самый, кого при дворе любили за мягкие речи, книги, театр, меценатство и умение никого не раздражать.

Сейчас он не улыбался.

— От имени Петра Фёдоровича, — сказал он, — я не признаю твоего права. И вызываю тебя на суд чести.

Я посмотрел на него.

— На поединок?

— На поединок.

— Прямо здесь?

— Если ты не боишься.

— Я боюсь, — честно сказал я. — Но не тебя.

Анна тихо выдохнула.

Я почувствовал, как её пальцы на секунду сжали мою ладонь.

— Дан, — сказала она почти неслышно.

— Всё нормально.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как становится совсем не нормально.

Я шагнул вперёд.

Шереметев хотел остановить меня.

— Государь…

— Нет, Пётр Борисович. Если я сейчас спрячусь за ваших людей, завтра каждый второй дворянин решит, что престол взял трус.

— А если вы погибнете?

— Тогда у вас будет очень плохое утро.

В старом зале быстро отодвинули кресла и столы. Никто не протестовал. Даже архиереи молчали.

В такие минуты старые традиции становились сильнее любых законов.

Шереметев протянул мне шпагу.

Я покачал головой.

— Свою.

Анна поправила перевязь.

— Не вздумай красиво умереть, — прошептала она.

— А если некрасиво?

— Тем более нельзя.

Иван Шувалов поклонился.

Я ответил.

Потом он атаковал.

Быстро.

Чище, чем я ожидал.

Он умел фехтовать. Не как придворный щёголь. Как человек, который долго и серьёзно готовился к такому дню.

Первый выпад я отвёл в сторону.

Второй едва не задел плечо.

— Неплохо, — думаю я. — Вот же культурный человек. Стихи, театр, меценатство и желание заколоть нового императора в тронном зале.

Он снова пошёл вперёд.

Я отступил.

Не потому, что испугался.

Просто смотрел.

Руки. Плечи. Перенос веса. Дыхание.

У каждого бойца есть момент, когда он начинает верить в свою победу. И именно тогда начинает открываться.

Шувалов сделал ложный выпад сверху, перевёл клинок вниз.

Я ушёл в сторону.

Он просчитал это.

Умный.

Его шпага скользнула по моей, почти выбила рукоять из пальцев.

В зале ахнули.

Анна не издала ни звука.

Только стала очень бледной.

— Хорошо, — думаю я. — Теперь моя очередь.

Я пошёл вперёд.

Быстро.

Без красивых движений.

Первый удар — связать клинок.

Второй — заставить его отступить.

Третий — заставить развернуть плечо.

И когда он попытался снова перейти в атаку, я сделал шаг ближе, чем он ждал.

Слишком близко для его длинного выпада.

Моя шпага вошла ему под ключицу.

Иван Шувалов замер.

Посмотрел на меня.

Будто хотел что-то сказать.

Потом медленно опустился на колени.

Я успел подхватить его, чтобы он не ударился о мрамор.

— Лекаря, — сказал я.

Но по его лицу уже всё было понятно.

Он умер быстро.

Пётр Шувалов смотрел на брата так, словно мир на секунду перестал существовать.

Александр Шувалов сделал шаг к телу.

Потом резко поднял глаза на меня.

— Это не кончено.

— Для вашего брата — кончено, — ответил я.

Он стиснул зубы.

— Вы заплатите.

— Возможно. Но не сегодня.

Шереметев поднял руку.

Люди коалиции двинулись вперёд.

Шуваловы не стали сопротивляться.

Пётр Шувалов наклонился над телом брата, закрыл ему глаза. Потом выпрямился.

— Мы уходим, — сказал он.

— Идите, — ответил я. — Но запомните: если вернётесь против России, я встречу вас уже не как дворянин дворянина.

Они ушли.

Двое.

Их сапоги глухо стучали по мрамору.

Через несколько минут Сенат начал оформлять акт признания.

Чернила ложились на бумагу.

Подписи появлялись одна за другой.

Трубецкой.

Воронцов.

Бестужев.

Разумовский.

Голицын.

Черкасский.

Демидов.

Строганов.

Нарышкин.

Салтыков.

Многие.

Слишком многие, чтобы это можно было потом назвать заговором одного дома.

А потом двери распахнулись.

Вбежал молодой адъютант в мундире Астраханского полка. Лицо его было в снежной крупе, на сапогах — грязь.

Он остановился, тяжело дыша.

— Государь…

— Докладывай.

— В гвардии мятеж. Преображенцы и часть Семёновского полка подняты людьми Шуваловых. Измайловцы раскололись. На Литейной уже стрельба.

На секунду в зале стало совсем тихо.

Потом я посмотрел на Шереметева.

— Ну вот. А я надеялся, что первый день на престоле будет скучным.

Анна закрыла глаза.

— Дан.

— Я знаю.

Я повернулся к Бутурлину, Долгорукову, Шереметеву.

— Собрание продолжает работу. Сенат — указ о сохранении порядка в столице. Синод — молитвы и объявление народу. Воронцов — иностранные посольства под наблюдение. Никого не выпускать без проверки.

— А вы? — спросил Шереметев.

Я застегнул перчатку.

— А я поеду объяснять гвардии, что она сейчас очень неправильно выбрала утро для мятежа.

Глава 2. Мятеж, который почти получился

25 Декабря 1761 года

Санкт-Петербург

Гвардия

Снег хрустел под сапогами.

Петербург встретил нас дымом.

Не густым, не пожарным пока — пороховым. Горьким. Знакомым. Таким, который не спутать ни с чем.

На улицах стояли люди. Кто-то крестился. Кто-то прятался в подворотнях. Кто-то смотрел на проходившие колонны так, будто уже понимал: сегодня решается не только вопрос о том, кто будет сидеть на троне.

Сегодня решалось, останется ли столица столицей или снова превратится в город, где власть берут барабанным боем и пьяным криком.

Впереди шёл Астраханский полк.

Не весь, конечно. Полк был растянут, роты двигались разными улицами, перекрывали подходы к мостам и площадям. Суворов не любил, когда люди сбивались в красивую бесполезную массу.

Он вообще много чего не любил.

Например, глупость.

Особенно вооружённую.

Сам Александр Васильевич ехал рядом со мной на серой лошади. Молодой ещё, худой, быстрый, с живыми глазами. На нём был мундир, поверх которого наброшен тёплый плащ.

— Ваше величество, — сказал он, — если позволите совет…

— Позволяю.

— Не ехать впереди колонны.

— Это совет или приказ?

— Совет.

— Тогда не позволяю.

Он вздохнул.

— Я так и думал.

— Но я не собираюсь лезть под первую пулю. Видишь, какой я разумный?

— Вижу. Потому и тревожно.

Справа от меня ехали люди четырнадцати домов.

Небольшая личная дружина. По десять человек от каждого рода.

Сто сорок бойцов.

Не армия.

Но это были не случайные дворяне, согнанные в строй. Каждый пришёл за честь своего дома. Каждый знал, что если молодой государь сегодня устоит, их роды станут частью новой России. А если падёт — их будут искать по домам, имениям, семьям.

Впереди, на перекрёстке, показался Борис-Порфирий Шереметев.

Рыжий, злой, с перевязанной кистью.

— Государь! — крикнул он. — Там Орловы держат угол у казарм. Против них — преображенцы Шувалова. У тех две пушки.

— Настоящие?

— Увы.

— Заряжены?

— Судя по тому, что один дом уже без крыши, да.

— Понятно. А где