Правнук Петра. - Алексей Лапышев

— Кто с Орловыми. Кто заперся. Кто ждёт, чем кончится.

— То есть, как обычно, самые осторожные люди в России ждут, пока кто-нибудь другой спасёт им честь.

Борис хмыкнул.

— Очень похоже на то.

Мы подъехали ближе.

Бой шёл у длинного здания казарм. С одной стороны улицу держали солдаты Преображенского полка, построенные за баррикадой из телег, бочек и разобранных ворот. У них развевалось знамя, но стояли они неровно. Видно было, что половина людей не понимает, за кого именно сейчас воюет.

С другой стороны, у каменных домов, держались орловцы. Братья Орловы уже были там.

Григорий — высокий, мощный, с распахнутым мундиром и пистолетом в руке.

Алексей — рядом, спокойнее, но не менее опасный.

Они заметили нас почти сразу.

Григорий поднял руку.

— Государь здесь!

Крик прошёл по их линии.

Солдаты обернулись.

Я выехал вперёд, но не слишком далеко. Суворов мгновенно оказался слева. Борис Шереметев — справа. За нами сомкнулась дружина.

— Ну вот, — тихо сказал я. — Теперь главное не выглядеть глупо.

— Поздно, — отозвалась Анна.

Она ехала за мной в небольшом закрытом экипаже, который, разумеется, давно уже перестал быть закрытым: она откинула штору и смотрела на улицу так, будто готова была лично командовать батареей.

— Аня, оставайся там.

— Конечно.

Это её «конечно» означало, что она не останется нигде, если увидит, что мне грозит опасность.

Я поднялся в стременах.

— Гвардейцы!

Мой голос не был громким, но улица замерла.

— Я — Даниил Петрович Романов, признанный Сенатом, Синодом, армией и первыми домами России император. Я не приехал мстить вам за то, что вас обманули.

Несколько человек переглянулись.

— Шуваловы сказали вам, что вы защищаете законного государя. Но законный государь не прячется за чужими спинами. Он либо стоит перед вами, либо бежит от вас.

Я посмотрел на преображенцев.

— Пётр Шувалов ушёл из дворца. Его брат мёртв. Пётр Фёдорович не поднял шпаги за свой спорный титул. А вы сейчас стреляете в своих братьев ради людей, которые уже решили спасать себя.

С той стороны кто-то крикнул:

— Ложь!

И почти сразу ударила пушка.

Снаряд пролетел над нами, врезался в стену дома, выбил облако кирпичной пыли.

Лошади дёрнулись.

Одна из дружинниковых лошадей упала.

— Ну всё, — сказал Суворов. — Переговоры окончены.

— Да, — согласился я. — Теперь по плану.

Астраханцы пошли вперёд.

Не густой линией, не с криком.

Ротами, быстро, через дворы и переулки. Одна группа обошла баррикаду справа. Вторая заняла чердак соседнего дома. Третья, под прикрытием огня, потащила лёгкое орудие.

Суворов командовал коротко:

— Не кучиться!

— Правее!

— По офицерам не бить, если бросают оружие!

— Пушку взять!

Орловцы ударили с фронта.

Я видел, как Григорий Орлов первым перелез через телегу, как рядом с ним рухнул солдат, как Алексей вытащил его за воротник обратно, ругаясь так, что даже у меня уши слегка покраснели.

Преображенцы держались недолго.

Половина из них и не хотела стрелять.

Когда астраханцы прорвались сбоку, всё кончилось быстро.

Кто-то бросил мушкет.

Кто-то упал на колени.

Кто-то попытался бежать.

Дружина Черкасских перекрыла переулок.

Через четверть часа улица была наша.

Но это была только первая точка.

Мятеж оказался не единым.

Шуваловы успели запустить по городу слухи, поднять часть офицеров, раздать деньги, напоить нескольких особенно горячих сержантов обещаниями чинов и наград.

Где-то кричали за Петра Фёдоровича.

Где-то — за старые порядки.

Где-то просто стреляли, потому что в смуте всегда находятся люди, которым нравится возможность взять чужое.

Однако гвардия раскололась.

И это стало её спасением.

Измайловцы удержали свои казармы и впустили людей Долгорукова.

Часть Семёновского полка встала за законного государя.

Преображенцы дрались друг с другом, иногда буквально в одном дворе, под одним знаменем, не понимая, кто вчера был товарищем, а кто сегодня врагом.

К вечеру бой докатился до плаца.

Там Шуваловцы собрали последние силы.

Две роты преображенцев.

Часть семёновцев.

Несколько десятков дворян и офицеров.

Пушки.

И человек, который командовал ими от имени Петра Шувалова.

Самого графа там уже не было.

Он ушёл из города.

Умный.

Или трус.

Иногда это почти одно и то же.

Мы подошли к плацу в сумерках.

Снег был чёрным от копоти и крови.

Я видел раненых. Видел убитых. Видел мальчишку-барабанщика, который сидел у стены, сжав руками простреленное плечо, и смотрел на меня огромными, совершенно взрослыми глазами.

Анна уже была рядом с ним.

Когда успела выйти из экипажа — я даже не заметил.

Она прижимала к его плечу чистую ткань.

— Держись, — говорила она. — Слышишь? Ты живой. Значит, держись.

Мальчишка кивнул.

Я отвернулся.

— Не геройствовать, — приказал я себе. — Поздно, конечно, но всё равно не геройствовать.

Суворов подъехал ближе.

— Можно брать.

— Потери?

— Будут.

— Другой путь?

Он посмотрел на плац.

— Дольше ждать — будет хуже. Ночь. Мороз. Люди нервничают. У них пушки и плохая дисциплина. У нас люди устали, но строй держат.

Я кивнул.

— Тогда берём.

Перед атакой я снова выехал вперёд.

— Последний раз предлагаю сложить оружие! — крикнул я. — Всем, кто сдастся сейчас, — суд и милость. Офицерам — ответ по чести. Солдатам — возвращение в полки после разбирательства.

Ответом была ружейная пальба.

Пуля ударила в камень рядом с копытом.

Лошадь вздрогнула.

Анна, стоявшая у стены, резко подняла голову.

— Дан!

— Живой!

— Пока!

— Очень поддерживает!

Пушки ударили первыми.

Астраханцы ответили.

Дым накрыл плац.

Потом пошла пехота.

Орловцы с левого фланга.

Астраханцы — в центре.

Дружины четырнадцати родов — справа, через сад и пролом в ограде.

Я не должен был идти в первой линии.

И не шёл.

Почти.

Пока не увидел, что правый фланг замешкался под огнём.

Там упал знаменосец.

Знамя качнулось.

И вот этого я допустить не мог.

— За мной! — крикнул я.

Суворов выругался так, что я даже не стал уточнять.

Мы рванули вперёд.

Несколько десятков шагов.

Снег.

Дым.

Крики.

Чужие лица.

Я спрыгнул с лошади, подхватил знамя, передал его молодому Черкасскому.

— Держи выше!

— Есть, государь!

— И не умирай!

— Постараюсь!

Потом всё смешалось.

Я отбил чей-то удар.

Увидел перед собой гвардейца в красном мундире. Он был старше меня, с чёрной бородой, с безумными глазами.

Он замахнулся.

Я успел.

Ударил рукоятью в лицо.

Он упал.

Не убил.

Просто выбил из боя.

Через несколько минут противник дрогнул.

Потом кто-то закричал:

— Государь впереди!

И линия посыпалась.

Люди бросали оружие.

Бежали.

Падали на колени.

Пытались спрятаться в домах.

К полуночи Петербург был наш.

Не спокойный.

Не счастливый.

Не чистый.

Но наш.

Мятеж был подавлен.

________________________________________________________________________________________________

В комнате, которую нам дали в казармах Астраханского полка, было тепло от железной печи и тесно от людей.

На длинном столе лежала карта Петербурга. На ней стояли оловянные фигурки, бумажные отметки, чернильницы, свечи и несколько кружек с давно остывшим чаем.

За окнами ещё слышались отдельные выстрелы.

Не бой.

Добивали остатки беспорядка.

Проверяли дворы.

Ловили мародёров.

Я сидел на краю стола, сняв кафтан. На левом плече темнело пятно крови.

Не моя.

Свою я обнаружил позже — тонкий порез на предплечье. Ничего серьёзного.

Анна сидела рядом и перевязывала руку с таким лицом, будто собиралась потом лично казнить всех, кто посмел в меня стрелять.

— Не затягивай так, — сказал я.

— Молчи.

— Я уже слышал это сегодня.

— Значит, пора запомнить.

За столом сидели старшие - Шереметев, Долгоруков, Юсупов и Суворов.

Старшие были усталы. Не телом даже