Двенадцать кроватей - Александр Фрост

— Он вам это сказал? — прошептала она. — Господин этот в перчатках — он вам сказал?

— Мне это никто не говорил, — сказал Морозов. — Я спрашиваю.

Она села на стул, будто у неё подкосились ноги.

— В апреле, — сказала она. — На Страстной. Он пришёл ночью ко мне и говорит: Маша, я, должно быть, схожу с ума. Я, говорит, вижу на некоторых вещах огонь. Зелёный, тихий. Не на всех — на редких. И, говорит, я его с детства вижу, только думал, что все видят, а нынче понял, что я один. — Она подняла на Морозова красные глаза. — Я его перекрестила и велела молчать. Я ему сказала: Егор, ты про это никому, слышишь, никому, а то тебя в жёлтый дом свезут и детей осрамят. Он и молчал.

— А потом?

— А потом ушёл, — сказала она. — И знаете что? Я ведь думаю, он к тому и ушёл. К господину этому. Потому что тот, видно, ему сказал что-то такое... — Она задохнулась и договорила совсем тихо: — Ведь он же двенадцать дней там, где ему объясняют. А мне тут — не объясняет никто.

— Марья Степановна, — сказал Морозов. — Я вам объясню столько, сколько могу, а могу немного. Ваш муж жив. Я в этом почти уверен, и уверен не из утешения: тому, кто его увёл, он нужен живым, иначе не было бы ни разговоров у ворот, ни трёх месяцев уговоров. Второе: он ушёл своей волей. Это плохо для вас и хорошо для него — тех, кто идёт своей волей, не бьют по голове. И третье. — Он посмотрел на неё прямо. — Не рассказывайте больше никому того, что рассказали мне. Ни соседям, ни в части, ни на исповеди. Не потому, что стыдно, а потому, что за это в нашем городе увозят.

— А вы? — спросила она. — Вы-то отчего не смеётесь?

— Оттого, что у меня служба такая, — сказал Морозов. — Я четвёртый месяц хожу по людям, которые видят огонь на вещах. Ваш муж не первый и не последний.

Она смотрела на него долго, и в её измученном лице что-то отпустило — не надежда, а хуже и полезнее: доверие.

— Найдите его, — сказала она. — Хоть скажите, что жив. Я и на том успокоюсь.

Морозов вышел во двор типографии и постоял, глядя, как накладчик носит стопы бумаги.

Итак.

Егор Фомич Лунёв, сорока трёх лет, содержатель типографии, отец двоих детей, — третий видящий, о котором он теперь знает. Ольга Дмитриевна — вторая, убита в феврале. Он сам — четвёртый, и пятый неизвестен.

Лунёва не убили. Лунёва не ограбили. Лунёва увели — и, судя по всему, увели живым, своими ногами, после разговора у ворот с человеком в перчатках.

А табакерка с медной бляхой осталась лежать на комоде.

Из всего этого следовал вывод, от которого у Морозова по спине прошёл холодок, — вывод, который он два месяца обходил стороной, потому что тот не укладывался в привычную ему картину охоты за вещами.

Иван Иванович собирал не только вещи.

Дело о безвестном отсутствии Лунёва Морозов взял к себе в тот же день — и на это потребовался отдельный разговор с Вельяминовым, потому что пропавшие без вести проходят по части, а не по сыскному отделению.

— Охта, — сказал Вельяминов, прочитав рапорт. — Мещанин, содержатель типографии, ушёл из дому и не вернулся. Морозов, у меня в отделении лежат три убийства и подлог векселей на восемьдесят тысяч. Отчего именно эта пропажа?

— Оттого, ваше превосходительство, что в марте с ним разговаривал у ворот человек в перчатках, — сказал Морозов. — А в апреле он сказал жене, что видит то, чего другие не видят. И в мае ушёл.

Вельяминов долго молчал, глядя в бумагу.

Морозов знал, о чём он думает, и не мешал. Полгода начальник отделения принимал от него дела, в которых на дне всякий раз лежало одно и то же неустановленное лицо. Он не спрашивал ни разу. Спросить означало бы услышать ответ, а услышав, надо было или доложить наверх, или молчать, зная.

— Берите, — сказал наконец Вельяминов. — По части я улажу. И, Морозов. — Он снял очки. — Ежели вы этого человека найдёте живым, приведите его ко мне. Мне надобно на него посмотреть.

— Слушаюсь.

— И ещё. Аполлинарий Львович просил перевода во второй стол.

Морозов поднял голову.

— Я отказал, — сказал Вельяминов. — Не из любви к вам обоим. Просто человек, который переводится из стола, где начальник у него под наблюдением, должен объяснить причину перевода, а объяснить он её может только письменно. Пусть уж лучше сидит у вас на глазах.

Вечером Морозов записал в тетради, где велась его вторая, ненастоящая служба, одну строку:

«Их четверо. Верейская — убита. Свищов — увезён. Лунёв — ушёл сам. Я».

И ниже:

«Ушёл сам — значит, звали. Значит, зовут и остальных. Значит, позовут и меня, и я уже слышал первое приглашение у собора».

Глава 2 (27)

Розыск пропавшего человека устроен иначе, чем розыск убийцы, и Морозов, никогда прежде