Двенадцать кроватей - Александр Фрост

— Он пишет, что вернётся к осени, — сказала она. — Пишет, чтобы я типографию не продавала и Тихона держала. Пишет... — она глянула в листок, — пишет: «Маша, я не сумасшедший, и мне это сказал доктор с дипломом».

— Это правда, — сказал Морозов.

— А то, что он видит?

Морозов подумал, как ответить, и ответил честно:

— Это тоже правда, Марья Степановна. И вот это вам придётся принять — не сегодня, так через год. Ваш муж не болен. Он просто устроен иначе, чем вы и я, и всю жизнь боялся вам об этом сказать.

Он ушёл, не досказав второй половины: что он и сам устроен иначе — и что если бы у него в этом веке была своя Марья Степановна, он тоже, надо думать, молчал бы до последнего.

Дело о безвестном отсутствии Лунёва Егора Фомича было прекращено производством третьего августа за обнаружением разыскиваемого в живых, каковой от возвращения к месту жительства отказался, о чём составлен акт.

Вельяминов, подписывая, поднял глаза:

— Стало быть, никого не привезли.

— Никого, ваше превосходительство. Он не задержан и не удерживаем. Он там живёт.

— А тот, ради кого вы всё это затевали?

— Тоже там живёт, — сказал Морозов. — И тоже по своей воле.

Начальник отделения повертел перо.

— Знаете, Морозов, что я обо всём этом думаю? — сказал он. — Я думаю, что вы полтора месяца ходили вокруг дома, в котором не совершается ничего противозаконного, и от этого мне беспокойнее, чем если бы там резали младенцев. Дознание по товариществу «Север» доведите до конца — подлог есть подлог. Остальное... — он махнул рукой.

Дознание Морозов довёл. Оно кончилось через месяц ровно тем, чем должно было кончиться: полный товарищ мёртв, контракты заключены по доверенности, выданной, как выяснилось, ещё при его жизни и переписанной трижды; бухгалтер Кирпичёв признан добросовестным, товарищество ликвидировано, аренда дачи расторгнута.

Второго сентября санатория доктора Кранца в Удельной закрылась.

Морозов узнал об этом из отношения врачебного отделения — сухого, на полстраницы. Больные распределены по другим заведениям и переданы родственникам, содержатель заведения выбыл, дача возвращена владелице.

Он поехал туда в первую же свободную субботу — уже не по делу, а посмотреть.

Ворота стояли настежь. В саду по дорожкам, некошеным и заросшим за месяц, ходили дачники — новые жильцы, снявшие дом на осень; на веранде, где Свищов наливал ему чай из большого чайника, сидело семейство и пило чай из своего.

Решётки с трёх окон второго этажа были сняты — в рамах остались дырки от винтов.

Морозов постоял, поблагодарил за воду, которую ему вынесли, и пошёл на станцию.

Он ехал в город и думал не о том, куда увезли девятерых, — об этом он думать боялся, потому что ответ у него был, и ответ этот лежал за Уралом, в местах, куда его никто не пошлёт и куда он сам не поедет ещё много лет.

Он думал о вопросе Свищова.

Пятеро убийц за девять месяцев, и все — свои. Пять дел, в каждом из которых улики ложились под руку в нужном порядке. Шесть ложных следов, с каждого из которых его аккуратно разворачивали обратно.

Морозов достал тетрадь — прямо в вагоне, у окна, при сентябрьском свете, — и выписал на чистую страницу все пять дел в столбец, а против каждого поставил один и тот же вопрос:

«Кто первым назвал мне это имя?»

Он смотрел на этот столбец до самой Ланской, и с каждой верстой ему всё меньше нравилось то, что он видел.