Двенадцать кроватей - Александр Фрост

Морозов подошёл, поздоровался и спросил дорогу к станции — так, чтобы завязался разговор.

Мужик оказался поставщиком из Мурина, возившим сюда провизию третий год, и разговорился охотно.

— Хорошее место, — сказал он. — Платят исправно, первого числа, без обману. Берут много: молока по три ведра, мяса пуда полтора в неделю. Народу у них, стало быть, порядочно.

— Больные?

— Больные, — согласился мужик и почесал шею. — Только я тебе, мил человек, вот что скажу. Я по всей округе езжу и в больницы возил. В больнице что? В больнице кричат. А тут не кричат никогда. Тихо у них, как в церкви. Я третий год езжу — ни разу крику не слыхал.

— Доктор-то каков?

— Доктора видал раза два: немец, вежливый. Он тут и живёт. — Мужик подумал. — А хозяин ихний наезжает редко. Летом — раза три был.

— А хозяин каков?

— Обнаковенный, — сказал мужик, и Морозов уже знал, что услышит дальше. — Не старый. Тихонький такой, вежливый. Он, вишь, всегда в перчатках — и зимой, и летом. Я подумал: руки, должно, больные.

Обратно Морозов шёл к станции пешком, по песчаному просёлку, между сосен, в двенадцатом часу вечера, при полном свете белой ночи, — и складывал.

Дроботов, ждавший его на станции с двумя бутылками ситро (жара стояла третью неделю), выслушал описание дачи и подвёл итог по-своему:

— Стало быть, ваше высокоблагородие, богадельня. Только чудная. — Он допил и вытер усы. — Я вам скажу, чего мне тут не нравится. Забор. Забор в человеческий рост ставят от кого? От тех, кто снаружи. А ежели ты своих взаперти держишь, тебе забор без надобности — тебе замки на дверях надобны. Он не от жильцов огородился. Он от нас с вами огородился.

Морозов посмотрел на него с удовольствием: старый надзиратель опять дошёл до сути раньше, чем до неё дошли бумаги.

Сходилось всё, и это его беспокоило. Заведение открыто в том году, когда из больницы увезли Свищова. Попечитель приезжает в перчатках. Пролётка с Лунёвым остановилась у поворота на этот просёлок. Двенадцать кроватей, тишина, решётки на трёх окнах, провизии на большой дом.

Не сходилось одно — и Морозов, дойдя до станции, сформулировал это для себя так ясно, как только сумел.

Если Иван Иванович держит там людей взаперти — зачем ему кормить их мясом по полтора пуда в неделю, зачем платить содержателю-доктору с дипломом, зачем шесть лет и зачем тишина? Держать человека взаперти дёшево, если он тебе не нужен; а если нужен — его держат не в дачном пансионе, а там, откуда не пишут.

Лунёв сел в пролётку сам и всю дорогу говорил без умолку.

Свищову подали шинель.

Морозов стоял на пустой платформе Удельной, ждал последнего поезда и думал, что ему предстоит очень неприятная работа: доказывать по бумаге, что двенадцать человек, живущих в сосновом лесу на всём готовом, содержатся там незаконно, — и что для начала недурно бы понять, так ли это. А главное, он думал о том, что ни одно постановление на свете не откроет ему эти ворота: у него не было ни заявления от родных против воли пропавшего, ни жалобы, ни трупа, ни признаков насильственного удержания.

У него была жена Лунёва с её «хоть скажите, что жив».

С этим он на другое утро и поехал к Вельяминову.

Глава 3 (28)

Вельяминов выслушал доклад до конца, не перебив ни разу, и это было хуже всего.

— Итак, — сказал он, когда Морозов кончил. — Частная лечебница в Удельной, содержится доктором с дипломом, состоит в реестре врачебного отделения, платит подати. Дом на двенадцать кроватей, где кормят мясом и не кричат. Против неё у вас: показание извозчика, что пропавший вышел из пролётки у поворота на этот просёлок; показание мужика, что попечитель заведения носит перчатки; и ваше собственное наблюдение, что на трёх окнах решётки — каковые, замечу, стоят на окнах всякой психиатрической больницы империи по закону.

— Так точно, ваше превосходительство.

— И на этом основании вы просите постановления на обыск.

— На осмотр, — сказал Морозов. — И на опрос содержащихся.

Вельяминов снял очки и потёр переносицу — жест, который Морозов за полгода выучил и знал, что за ним следует.

— Я вам объясню, отчего этого не будет, — сказал начальник отделения. — Не потому, что я вам не верю: как ни странно, верю. А потому, что вы просите меня войти в частное медицинское заведение по делу, которого нет. Дела нет, Морозов. Есть заявление жены о безвестном отсутствии мужа, принятое частью. Признаков насильственного увоза нет: он вышел из дома сам, шёл по улице сам, сел в пролётку сам и всю дорогу разговаривал. Заявительница о преступлении не заявляет.

— Она заявляет, что муж пропал.

— И муж, по-видимому, пропал добровольно. Это не запрещено законом. — Вельяминов побарабанил пальцами. — А теперь представьте, что я дал вам постановление. Вы приезжаете, доктор Кранц предъявляет вам разрешение врачебного отделения и книгу больных, где рукой Лунёва Егора Фомича написано прошение о принятии его на излечение. Что вы делаете дальше?