Двенадцать кроватей - Александр Фрост

— Всякий раз, — сказал Иван Иванович. — И всякий раз он хочет одного и того же: чтобы ему объяснили. Это, Александр Петрович, оказалось дороже денег, дороже семьи и, как видите, дороже свободы. Я за одиннадцать лет позвал одиннадцать человек. Отказались двое. Обоих я оставил в покое, и оба живы: один в Пскове, второй в Кронштадте, справьтесь, если угодно, фамилии дам.

— А Верейская?

— Ольга Дмитриевна была третья отказавшаяся, — сказал он, и в голосе опять сел тон, как в апреле у канала. — И она была права: за ней пришли не мои. Это моя вина, и я её не отрицаю: она отказалась в декабре, а я, вместо того чтобы приставить к ней человека, оставил её в покое, как и обещал. Больше я так не делаю.

— То есть теперь вы приставляете человека к тем, кто отказался.

— Да, — сказал Иван Иванович просто. — И к вам приставлен, с апреля. Вы его не видели ни разу, и это единственное, чем я могу похвастаться перед сыщиком вашего дарования.

Морозов помолчал, укладывая и это.

— Зачем вам вещи? — спросил он снова, потому что первый ответ его не удовлетворил.

— Затем, чтобы они лежали вместе и в одном месте, — повторил Иван Иванович терпеливо. — Порознь они делают то, что вы видели: рядом с ними умирают люди, а иногда — не умирают, что хуже. Вместе они не делают ничего. Я это проверил на одиннадцати предметах за шесть лет. Не спрашивайте, отчего так; я не знаю. Я знаю только, что так.

Он положил перчатую руку на стол.

— Александр Петрович. Я вас позвал не за тем, чтобы вербовать. Вы не пойдёте, я это знаю с апреля: вы служите, а служба у вас не место, а способ существовать. Я вас позвал затем, чтобы вы увидели этот дом своими глазами и после, когда вам будут о нём рассказывать, знали, как оно есть на самом деле.

— Кто мне будет рассказывать?

— Скоро, — сказал Иван Иванович. — И рассказывать будут дурное — потому что дом придётся закрыть. Ваша выемка по товариществу «Север» — начало конца: через месяц, самое большее через два, к доктору Кранцу приедут не из сыскной полиции, а из врачебного отделения, и заведение прикроют. Я не в претензии, вы делали свою работу. Но людей я отсюда увезу, и увезу дальше, чем Удельная.

— Куда?

— Далеко, — сказал он и впервые за оба разговора улыбнулся. — Туда, где всё началось. Вы, я думаю, догадываетесь.

Морозов вышел за ворота в половине десятого — с письмом Лунёва во внутреннем кармане и с ощущением, что за два часа его переиграли трижды, а он всё равно унёс отсюда больше, чем принёс.

Свищов провожал его до калитки.

— Ну, бывай, — сказал он, отодвигая щеколду. — Свидимся, я думаю.

— Гавриил Кондратьевич. Один вопрос напоследок. Вы ему верите?

Свищов почесал бороду.

— Верю, — сказал он. — Он мне за девять лет ни разу не соврал. — Он помолчал и добавил, глядя в сторону: — Он просто не всё говорит. А это, брат, разные вещи, только по итогу выходит одинаково.

— Например?

— Например, я тебя спрошу, а ты подумай на досуге. — Свищов посмотрел на него в упор, и лицо у него было простое, рабочее, невесёлое. — Ты тут полгода служишь. Сколько дел раскрыл?

— Пять.

— И всякий раз душегубом кто оказывался? Дальний? Захожий? Или свой — приказчик, сынок, зятёк, служащий?

Морозов не ответил.

Он стоял в калитке дачи Севастьянова, в белую июльскую ночь, и в голове у него разворачивалось, ряд за рядом, как кладка: приказчик Лоскутов, сын Ковригина, письмоводитель Гарин, трубочист Гущин, зять Пельт. Пятеро. Все — свои. Все — при жертве. Все — найдены им в срок, и всякий раз к концу следствия у него на руках оказывалось ровно столько улик, сколько нужно, и ни одной лишней.

— Я не говорю, что их подводили, — сказал Свищов. — Я не знаю. Может, оно так в жизни и бывает — что убивает всегда свой. Я инженер, я в вашем ремесле профан. — Он открыл калитку шире. — А только ты человек умный, ты вот о чём подумай: за все полгода ты хоть раз ошибся? Хоть раз пошёл не туда и уткнулся?

— Раз шесть.

— И всякий раз тебя кто-нибудь вежливо разворачивал обратно, — сказал Свищов. — Ну, ступай. Тебя, кажись, у колодца ждут.

Дроботов действительно стоял у колодца — мокрый от росы, злой и молчаливый, и первые полверсты они шли, не разговаривая.

— Живой, — сказал наконец надзиратель. — И то ладно. Взяли чего?

— Письмо, — сказал Морозов. — И полтора часа разговора, за который я бы отдал полгода службы.

Письмо он отвёз на Охту на другой день, с утра.

Марья Степановна читала его стоя, у окна, шевеля губами, и Морозов, деликатно отвернувшись к типографской машине, слышал, как она дважды начинала сначала. Дочитав, она сложила листы, прижала к груди и заплакала — на этот раз тихо и без надрыва, как плачут не от горя, а от того, что кончилось неизвестное.