Шайтан Иван 9. - Эдуард Тен

На Мери было больно смотреть. В его раскалённую мыслями голову я вылил ушат холодной воды. Всё в ней забурлило и грозило взорваться. Он растерянно посмотрел на меня и сел на стул. Уставившись в одну точку, замер как изваяние.

— Дайте мне подумать, месье, я не могу осмыслить сказанное вами.

— Конечно, месье Мери, я не тороплю вас.

— Ваше предложение слишком неожиданно, — наконец проговорил оправившийся от изумления Мери. — Чем я буду заниматься в Петербурге? Я не знаю русского языка. И самое главное: на какие средства ехать и жить? — Он растерянно посмотрел на меня.

— Месье Мери, как я убедился, вы человек весьма опытный в деле наблюдения и слежки.— Да, месье, двадцать лет служу агентом криминальной полиции, — кивнул Мери.— Я предлагаю вам переехать в Петербург на моих условиях, поверьте, они вас устроят. Мы откроем там, скажем, модное ателье дамских нарядов и всё, что с этим связано. Я помогу на первых порах и вложусь в дело. Двадцать пять процентов прибыли — мои. Организация мастерской и магазина — за мой счёт. Впоследствии, постепенно расплатитесь и станете полным хозяином. Привезите толковую мастерицу и пару молодых, желательно симпатичных помощниц — и работайте на своё благо.

— И всё это — лишь за красивые глаза помощниц? — по-деловому спросил Мери, догадываясь об истинной причине такой щедрости.

— Именно, Мери. Обживётесь, заведёте знакомства. Русский выучите, хотя в тех кругах многие говорят по-французски. Будете собирать информацию и передавать мне. При необходимости — поделитесь своим бесценным опытом. А ателье станет вашей подушкой безопасности. Что вас ждёт здесь, Мери? Предлагаю один раз в жизни.

— Можно мне подумать, месье?— Обязательно, Мери, шаг серьёзный. И, кстати… Мне кажется, один из моих людей скоро попросит руки вашей дочери.

— Как руки? — Мери вновь опешил.— Да, Мери, такое случается, когда у тебя есть дочь, — усмехнулся я.— Он порядочный человек? — озабоченно спросил Мери.— Не волнуйтесь, человек вполне достойный. Это он спас вашу дочь в той харчевне.

Мери задумался.— Не тревожьтесь, Мартэн. Конечно, он не дворянского сословия, но и вы, если не ошибаюсь, не княжеских кровей? Он из воинского сословия и, весьма, вероятно, достигнет большего. Выслужит офицерский чин — получит личное дворянство. В России это возможно.

— Неужели? — удивился Мери.— Вполне. Так что успокойтесь и не затягивайте с ответом.

Успокоенный, но вновь озадаченный, Мери отбыл по своим делам. Перед уходом он бросил подозрительный взгляд на дочь и на Пашу, который помогал ей на кухне.

Настало время познакомиться с господами революционерами и прочими элементами, радеющими о дестабилизации государственных устоев. Александр разузнал адрес Бакунина и того самого кафе-бистро, где эта публика любила собираться. Хозяин заведения, господин Лафре, открыто им сочувствовал.

Бакунин, самый известный революционер, лишённый дворянства, всего имущества в России и заочно приговорённый к каторге, жил в Париже относительно спокойно. Высланный ранее из Пруссии за излишнюю активность, он стал магнитом для всех радикально настроенных выходцев из Российской империи. Любопытно, на какие средства он существовал и даже умудрялся оплачивать вечерние посиделки в кафе Лафре? Туда-то я и направился под вечер.

Заведение оказалось довольно уютным, но в этот час оно было почти полностью занято разномастной публикой. Воздух гудел от множества голосов, был плотным от папиросного дыма и тяжёлого духа немытых тел и старого сукна. К этому запаху я никак не мог привыкнуть.

Бакунина я узнал мгновенно. Он сидел в компании семерых человек разных возрастов. Вайсера среди них не было.

— Здравствуйте, господа, — раздался мой голос, перекрывая общий гул. — Разрешите представиться: Смирнов, Александр Сергеевич. Неделю как прибыл из Петербурга. Мечтал лично познакомиться с вами, Михаил Александрович. Надеюсь, мой визит не покажется вам наглым вторжением?

Компания притихла, уставясь на меня. Бакунин медленно оторвал взгляд от стакана.

— Простите, Александр Сергеевич, а чем вызван ваш внезапный интерес к моей скромной персоне? — спросил он с вежливым, но холодным любопытством.

— Желанием высказать вам лично, насколько вы заблуждаетесь в определении роли демократии, в значении борьбы с самодержавием радикальными методами и в вашем идеалистическом подходе к самосознанию народных масс, — выпалил я одним духом.

Все зависли в немой растерянности от моей сумбурной и агрессивной тирады.

— Но позвольте, я не… — начал Бакунин, брови его поползли вверх.

— Нет, не позволю, Михаил Александрович, — грубо прервал я его, нарочито щёлкая пальцами в сторону официанта. — Сперва желаю выпить за моё прибытие в Париж! Эй, гарсон! Вина, лучшего, что есть! И закусок, — окинул я взглядом скудный стол, — мяса тоже подавайте, и побольше!

Напряжение в воздухе лопнуло. Растерянность компании сменилась радостным, почти детским оживлением. Раздались одобрительные возгласы на все лады. Официант метеором помчался уносить пустую посуду и в мгновение ока накрыл стол свежей скатертью. Взоры оживившихся революционеров с плохо скрываемым благодарным интересом следили за появляющимися блюдами. Венцом усилий гарсона стали пять увесистых бутылок бордо.

Когда бокалы были наполнены, я по-свойски поднял свой.— Итак, господа! За свободу, братство и революцию!

Мой тост был встречен единодушным и шумным одобрением. Словно по мановению волшебной палочки, все принялись с очевидным удовольствием уничтожать всё, что было выставлено на столе. Предстоящий идеологический спор был с благодарностью отложен на потом.

Все сытые и умиротворённые выпитым вином лениво перебрасывались ничего не значащими словами.

— Согласитесь господа, делать революцию на сытый желудок как-то несподручно. — сказал серьёзным тоном я. Раздался смешок, а затем дружный смех.

— Я смотрю, вы не бедствуете, Александр Сергеевич, — добродушно, с лёгкой усмешкой заметил Бакунин, окидывая взглядом моё платье. — К моему великому сожалению, в отличие от вас, я лишён не только доходов, но и всего имущества. Приходится перебиваться случайными заработками да помощью товарищей.

— А мне говорили, что на голодный желудок мыслишь острее и куда полнее ощущаешь близость к народу, — философски заметил я.

Бакунин рассмеялся от всей души — густой, раскатистый смех, от которого он даже вынужден был вытереть платком выступившие на глазах слёзы.

— Вы не перестаёте удивлять, Александр Сергеевич! — наконец выдохнул он, успокаиваясь. — Философия ваша… оригинальна и чертовски интересна.

— В этом что-то есть… — негромко, но весомо вставил сосед справа, заметно опьяневший и разомлевший от вина. — Голохвастов, Григорий Ульянович, — отрекомендовался он, чуть