Казачонок 1860. Том 2 - Петр Алмазный

Когда я начал рассказывать этот бородатый анекдот из прошлой жизни, заметил, как казаки вокруг стали прислушиваться, отвлеклись от своих дел.

— Вот татарка и рассказывает: «У меня, — говорит, — есть друг Галимжан. Он каждую субботу ко мне приходит. Мы с ним вино пьем, кушаем бэлиш, потом ложимся на топчан и поем татарские песни».

А русская ей отвечает: «А у меня есть друг Василий. Приходит ко мне в субботу. Мы с ним пьем самогон, пироги едим. А потом ложимся и еб…мся!»

— Чего⁈ Еб…тесь? — удивляется татарка.

— Ну да! Мы же татарских песен не знаем…

На какое-то время наступила тишина. Елисей захлопнул рот, и я отчетливо услышал стук его зубов, а потом грянул хохот. Да такой заливистый, что казалось, вся Горячеводская его слышала.

Мне же откуда-то сзади прилетела затрещина. Не сильная — так, обозначить.

— Малой еще, Гришка! Такие байки травить, да еще со срамными словами! Деду расскажу — вот он выпорет тебя! — ржал Яков.

— Ага! Как с горцами резаться или варнаков щипать — так я в самый раз. А как байки — так еще не дорос! — хохотнул я.

Михалыч только махнул рукой и продолжил ржать.

— Ну, Гришка, ну ты выдал! — гоготал громче всех Елисей. — На каком базаре ты такое слыхивал?

— А, — махнул я рукой, — в Ставрополе дело было.

Пока все ржали, дверь правления отворилась, и во двор вышел незнакомый мне казак, видать, из Горячеводской. Лет под сорок, усы клинышком, на груди через плечо перевязь, на боку шашка.

Он окинул нас взглядом и сразу нашел меня.

— Казачонок Прохоров где? — громко спросил он.

— Вот он, — ответил Яков, кивнув в мою сторону.

— Тебя, Григорий, в правление зовут, — сказал станичник. — Живо шагай, атаман велел.

— Иди, Гришка, — бросил Яков. — Расскажи, коли потребно, атаману.

Я встал, быстро поправил черкеску, пригладил вихры, выдохнул и направился к крыльцу. Ступени глухо скрипнули под сапогами.

В помещении было прохладно и темновато. Небо затянуло осенней хмарью, солнечный свет толком не помогал, да и окошки тут небольшие. Как всегда, пахло бумагой, дегтем и табачным дымом. Этот запах запомнился мне еще при первом посещении Горячеводской летом. Правда, тогда я был в полной прострации, особенно после испытаний в усадьбе Жирновского.

За широким столом, как и в прошлый раз, сидел атаман Горячеводской, Степан Игнатьевич Клюев. Чуть сбоку, ближе к окну, расположился наш хорунжий Данила Сидорович Щеголь. По левую руку от атамана, опершись локтем о стол, сидел урядник Урестов. Чуть поодаль, у стены, устроился подъесаул Самсонов, привычно ссутулившись. У маленького столика, ближе к двери, скрипел пером писарь.

— Ну, Григорий, — первым заговорил Клюев, — сказывают, опять ты учудил на хуторе?

Я пожал плечами:

— Как уж вышло, Степан Игнатьевич.

— Садись, казачонок, — он кивнул на табурет у стола. — В ногах правды нет.

Я осторожно присел, чувствуя, как все уставились на меня. Не любил я вот так в центре внимания сидеть, но деваться было некуда.

— Значит так, Григорий, — сказал хорунжий. — Ты по порядку изложи, как схрон этот нашел. Как провалился, что там дальше делал. Нам всякая мелочь важна, глядишь, чего нового вспомним.

Я выдохнул и начал с самого начала. Как подметил, что в сторону леса метнулись тени. Как на поляне тот самый булыжник нашли. Как в отверстие в камне руку засунул и потянул за какую-то ручку. Как в темноту грохнулся, и как меня по голове огрели.

Не приукрашивал, сыпал фактами.

Про Пахомыча, про Ваську, про револьверы, про то, как веревку перерезал, момент выжидал. Как шашкой Пахомычу горло перехватил, а потом и сухощавому Ваське. Ну и концовку — когда огонь открыл из револьверов.

Щеголь слушал, нахмурившись, временами задавал короткие уточнения. Хотя ему все это уже второй раз выкладываю. Клюев молчал, только пальцами по столу постукивал. Урестов пару раз хмыкнул, когда я до перестрелки дошел.

— Стало быть, — подвел итог атаман, — схрон они себе ладный отрыли. Круто взялись.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня.

— Добре, — сказал наконец. — По хутору картина ясна. Варнаков взяли, добро описали, живы все свои остались — и на том спасибо.

Я кивнул, но в голове крутилась совсем другая мысль. Про Волка. Про Лапидуса. Про то, как все эти ниточки между собой связываются.

Тянуть кота за подробности не стал.

— Степан Игнатьевич, — начал я, — позволь спросить.

— Спрашивай, — атаман перевел на меня взгляд.

— Как там с Лапидусом? — выдохнул я. — Удалось через него на Волка выйти?

В комнате стало как-то глуше. Даже писарь перестал скрести пером. Клюев вздохнул.

— Ну, коли ты, Гришка, с самого начала в этой истории, — проговорил он неторопливо, — то можно и тебе знать. Да и Данила с Егором еще не в курсе.

Он перевел взгляд на хорунжего и Урестова. Те едва заметно кивнули. Мне от этого кивка легче не стало.

— Лапидуса убили, Григорий, — сухо сказал атаман. — И дело это встало. Взять мы его не успели.

— Как… убили? — выдавил я. — Мы же… вы только собирались его брать. Помню, Данила Сидорович для пригляда двух наших казаков отправлял.

— Было такое, — подтвердил Щеголь. — Семен Греков и Пашка Легкий там были.

— Сказывал я, — напомнил атаман, — что сначала мне к военному коменданту надобно. Без его дозволения лавочника в городе трогать нельзя. Пошел я к Панасову, — продолжал Клюев. — Комендант тот самый, Илья Михалыч. Разъяснил все, бумагу от Строева показал. Тот подумал, да согласие дал.

Только, видно, не один Панасов о Лапидусе знать стал после моего визита.

— Когда от Панасова вышел, — продолжил атаман, — велел я два десятка собирать да к базарной улице отправить тишком. Думал, подойдем аккуратно, глянем и возьмем лавочника тепленьким.

Он махнул рукой.

— А как подошли… поздно было. Убили его прям на месте и упокоили Лапидуса.

— В лавке стрельба была? — спросил я, нахмурившись.

— Вот именно, — кивнул Клюев. — Ваш волынский казак, Легкий Павел, первым в лавку заскочил. Лапидус уже на полу валяется, остывает. В руках — заряженный пистоль. А рядом стоит полицейский.

Он