700 дней капитана Хренова. Часть 1 - Алексей Хренов

Генерал злобно наглаживал пострадавшее колено:

— Запиши, Жульен! — рявкнул генерал, массируя ногу. — Армэ дэ ля Эр!! Вторая группа пятой эскадрильи! Уволить! Всех уволить! До единого! В окопы! На штурм!

— Конечно, господин генерал, — майор остервенело царапал что-то в крошечном блокноте.

Лёха посмотрел на полковника. Посмотрел на майора. Оба злорадно и утвердительно кивнули ему.

— Это же прекрасно! — искренне обрадовался Лёха. — Я буду просто счастлив, если меня вып***дят из вашей сраной армии! Очень надеюсь Второй отдел Генштаба будет тоже счастлив разорвать со мной контракт!

— Не позволю! — продолжал уже тише булькать генерал. — Скажите на милость! Бдительность! Второй отдел Генштаба! Дисциплина! Настрой! Какие-то козопасы! Из Австралии! В моей армии! Разболтались!

Он начал бормотать что-то себе под нос, а потом откинулся назад и прикрыл глаза.

Лысый полковник покосился на спящего генерала и тонко усмехнулся:

— Полковник де Голль. Командир 5-го танкового батальона.

Лёха мысленно аж присел.

«Опа. Приехали…» — подумал Лёха.

Разговор повернул на укрепления, про странную войну, столкновения в воздухе, про сбитых немцев, «линию Мажино», германские планы.

И на вопрос, что лётчики-австралийцы думают про войну, Лёха взял и честно высказал, что думает:

— Да чего тут думать — просрёте вы свою Францию. Ну построили вы свою линию укреплений тут, сидите за ней, как куры на насесте, а всю инициативу отдали немцам. Бельгия и Голландия вышли из союза — вот там вам немцы и врежут, через Арденны! Там же линия — один смех. Разрежут фронт, манёвренной войне вас не учили, всё посыпется, окружат часть войск, рванут на Париж, а там и капитуляция будьте любезны!

Де Голль внимательно посмотрел на Лёху, остановил рукой начавшего что-то возражать майора и тихо произнёс:

— Жаль, что вы всего-то лейтенант-лётчик, к тому же австралиец, месье Кокс… а не начальник нашего Генерального штаба.

Конец сентября 1939 года, Советское посольство на улице Гренель в Париже.

В тот день дипломатия повернулась к Лёхе задом. Неудачно в общем повернулась. Проплутав по осеннему Парижу, наш герой наконец вышел к советскому посольству на улице Гренель — несколько мрачноватому особняку в духе запоздалого имперского дизайна, со слегка облезлыми колоннами, массивной рамой вокруг ворот и будкой французского полицейского справа от их.

Над воротами радостно сверкал символ равенства трудящихся — серп, перечёркнутый молотком.

— Хочешь жни, а хочешь куй, все равно получишь… ничего ты не получишь. — не кстати в мозг нашего попаданца влез куплетик из его прошлого детства и, в общем то, было с чего.

К разочарованию Лёхи, ворота даже не думали впускать кого попало. Метрах в трёх от парадной двери стоял аккуратный заборчик — символ дружбы народов и недоверия к ним же. За заборчиком прогуливался советский человек в штатском со слегка оттопыренным карманом, в котором периодически мелькала рукоятка револьвера. Советского человека за заборчиком было сложно спутать — Лёха узнал бы этот характерный коричневый костюм, «по богатому», как любил говорить Кузьмич, — с любого расстояния.

Французский полицейский покинул свою будочку и неторопливо прохаживался с этой стороны заборчика, охраняя первое в мире государство рабочих и крестьян от посягательств французской буржуазии.

Лёха приблизился к заборчику, дождался, когда француз отойдет достаточно далеко и негромко произнес:

— Добрый день, товарищ. Мне нужно встретиться с консулом. У меня срочное дело.

Человек в гражданском посмотрел на него так же тепло и заинтересованно, как вахтер на человека без пропуска.

— Вторник, четверг с девяти до одиннадцати — запись на приём. Паспорт. Анкета. Две фотографии три на четыре — и вон окошко. Оплатите сбор и ждите вызова.

Полицейский дошел дошёл до дальнего конца забора и развернулся.

— Вы не поняли, — постарался произнести Лёха как можно спокойнее. — Я капитан Хренов. Советский лётчик. Был сбит в Китае. Мне нужно вернуться на Родину.

Гражданский в коричневом пальто и кепке снова поднял глаза, внимательно и цепко изучил Лёхино приличное пальто, купленное в Реймсе, очень хорошие ботинки, брюки и произнёс:

— Ну какой же вы капитан. Вам во время Революции было лет пять. А советских лётчиков в Китае нет. Вы, гражданин эмигрант, шли бы отсюда. И провокаций не устраивали бы.

Лёха аж подавился заготовленными словами.

Товарищ в коричневом костюме помолчал, смерил Лёху напоследок и добавил:

— Вторник, четверг с девяти до одиннадцати — вон окошко.

Полицейский подошел почти вплотную и заинтересованно рассматривал Лёху и человека в коричневом пальто, решая стоит ли вступить в общение.

Лёха вдохнул, выдохнул и понял, что сегодня шарик оказался в руке у напёрсточника.

Полицейский всё таки решился и когда Лёха отошел метров на десять от заборчика вежливо, но строго попросил у него документы. Лёха мысленно сплюнул, повернулся спиной к коричневому пиджаку и показал своё военное удостоверение личности. Полицейский внимательно прочитал, вернул книжечку и козырнул, извиняясь за беспокойство. Сие действие не осталось без цепкого внимания кожаной кепки и коричневого пиджака.

Лёха от расстройства мысленно сплюнул ещё раз.

Позже, сменившись с поста, сержант госбезопасности задумался, а надо ли писать рапорт о происшествии. Но, по совести, происшествия-то и не было. Как и положено, он объяснил порядок подачи заявлений. Фамилию же наглого провокатора он толком не запомнил — что-то с руганью связано. Херов, Ху… нет, как-то ещё, не столь бесстыдно. А как этот хрен предъявил что-то полиции! Те аж честь отдали! Значит, явно не внутренняя проверка, а провокация французов.

А напишешь сейчас о попытке провокации — начнут трясти, искать, а не подавал ли ты повод, для вербовки, а какой пункт инструкции ты ненароком нарушил. Могут и в Союз отправить, и там вопросы начать задавать с пристрастием, чего товарищу сержанту госбезопасности совсем не хотелось.

Мысленно взвесив плюсы и минусы, он решил просто: нет происшествия — нет рапорта.

И честно написал в отчете о дежурстве, что был вопрос и он сообщил о порядке записи в посольство.

Глава 12

О вреде точных расчетов

Середина сентября 1939 года, центр Парижа.

Проще всего вышло с Серхио Гонсалесом. Он, как выяснилось, относился к тем редким людям, которые исполняют инструкции не потому, что боятся, а потому