Системный Творец VI - Александр Сергеевич Сорокин

должна была стать — Системным Творцом. Родители были на седьмом небе от счастья и начали учить меня с удвоенной силой, передавали все свои наработки, секреты, открытия… А потом пришли они. Имперская стража, сильнейшие воины. Кто-то донёс на нас… Начался бой. Мои родители… бились как звери, защищая меня, но силы были неравны… Они погибли, дав мне шанс сбежать. Я убежала, оставив их тела в развалинах нашего дома, нашего мира. В тот день я поклялась отомстить. Не только Империи, охотящейся на нас, но и всему миру, который допускает, чтобы таких, как мы, просто стирали с лица земли. Миру, где наш дар — приговор. Я решила его разрушить. До основания.

— Что было потом? — тихо спросил Кай.

Ксела усмехнулась, в этой усмешке плескалось презрение.

— Меня нашёл Элронд. Наивный старик. Он сразу почувствовал мою тьму, но попытался… образумить. Говорил о долге, защите, о том, что сила дана не для мести. Смешно. Он дал мне кров, знания, даже некую… иллюзию семьи в Пристанище, но так и не смог изгнать тьму, которая поселилась внутри меня. Она лишь росла, питаясь моей болью.

Кай слушал, не перебивая. Когда она закончила, в камере повисла гнетущая тишина.

— Твоя боль реальна. — сказал он наконец. — Твоя потеря чудовищна. Но твой путь уничтожения всего и вся — это не исцеление, а распространение твоей раны на весь мир. Ты запуталась, Ксела. На самом деле ты не хочешь разрушить мир. Ты жаждешь вернуть то, что потеряла: родителей, дом, чувство безопасности и любви.

— И как же я это верну? — язвительно выдохнула она. — Воскрешу мертвых? Поверну время вспять?

— Ты и сама знаешь, что это невозможно. — Кай покачал головой. — Но я могу дать тебе покой.

Он медленно извлек из инвентаря небольшой кристалл янтарного оттенка. Он выглядел теплым, а в его глубине мягко пульсировал свет.

— Это не оружие, — пояснил он, — а воспоминание. Окончательное, совершенное. Оно погрузит твой разум в петлю самого яркого, самого дорогого момента, зациклит его там… и оставит тебя в нем навсегда.

Ксела смотрела на кристалл, ее безумная уверенность начала таять. В её глазах заплескалась буря — ненависть, страх, тоска, сомнение.

— Ты… предлагаешь мне умереть? — прошептала она.

— Я предлагаю тебе выбор, — поправил Кай. Его голос был удивительно спокоен. — Продолжать нести свою тьму дальше, пытаясь утопить в ней других… или вернуться туда, где тебя любят. Отдай мне артефакт контроля, Ксела, и я дам тебе то, чего ты жаждешь больше всего на свете.

Слезы, которых, казалось, не могло быть в ее иссушенной ненавистью душе, выступили на ресницах и потекли по грязным щекам. Взгляд ее метался между кристаллом и лицом Кая, ища обман, подвох, но находил лишь странную, уставшую печаль.

— Ты уверен, что… там они будут? — её голос сорвался на детский шёпот.

— Я уверен, что там будет самое светлое, что хранит твоя память.

Медленно, словно каждое движение требовало невероятных усилий, Ксела кивнула. Кай снял с нее наручники, блокировавшие доступ к Системе, и девушка закрыла глаза. В воздухе материализовался темный браслет с прожилками чистого серебра и золота. Он упал на пол с глухим стуком.

Кай поднял его, сжал в кулаке, затем протянул руку с янтарным кристаллом и мягко прикоснулся им ко лбу Кселы.

— Спи. — прошептал он. — И найди свой покой.

Кристалл вспыхнул тёплым, золотистым светом. Глаза Кселы закатились, тело обмякло, дыхание стало глубоким и ровным. На её губах застыла улыбка — не безумная, не язвительная, а по-детски беззаботная и счастливая.

* * *

Холод камня, сырость и привкус металла растворились, уступив место теплу. Первым пришло ощущение: ласковое, почти знойное прикосновение солнца к коже. Затем — аромат: одурманивающий, густой, сотканный из тысяч полевых цветов, смешанный с пыльцой, сладкой пылью и едва уловимым, далёким дымком печного хлеба.

Она открыла глаза и утонула в бесконечном море цвета. Перед ней расстилался не просто луг, а живой, дышащий ковёр. Нежно-лиловые колокольчики склонялись рядом с алыми маками, жёлтые лютики теснились к скромным ромашкам, а синие васильки сливались с горизонтом, где лазурь неба встречалась с изумрудной зеленью далёкого леса. Каждый стебелёк был гибким и упругим, каждый лепесток — бархатным на ощупь. Тёплый, ленивый ветер пробегал по этому морю, заставляя его волноваться и шептать.

И Ксела побежала. Босые, крошечные ножки, словно птичьи лапки, порхали по тропинке, утоптанной среди благоухающих цветов. Щекочущая трава ласкала ступни, а тёплая, податливая земля упруго пружинила под ними. Её смех, чистый и звонкий, как перезвон колокольчиков, уносился ветром, наполняя воздух радостью. Она не убегала от чего-то — она стремилась к чему-то. Сердце билось в груди не от страха, а от предвкушения чуда.

И тогда он возник перед ней. Дом. Деревянный, выцветший от времени, но такой крепкий и до боли знакомый. Резные ставни были распахнуты, на окне мерцала свеча, а из трубы тонкой, ровной струйкой вился дымок, несущий аромат ольхи и безмятежного домашнего тепла. На крыльце, на простой, видавшей виды скамье, сидели Они.

Мама. Высокая, стройная, с глазами, в которых усталость боролась с бездонной добротой. Длинные тёмные волосы, заплетенные в небрежную косу, обрамляли её лицо. На коленях лежал полусвязанный носок, а пальцы, вечно чуть шершавые от работы с деревом, на мгновение замерли.

Папа. Коренастый, с широкими плечами и бородой, в которой уже серебрилась седина. Он что-то мастерил ножом, но взгляд его был устремлён вдаль, к полю. К ней.

Их лица вспыхнули одновременно — не улыбкой, а чистым, всепоглощающим сиянием радости. Это был свет, способный растопить любой холод.

— Наша птичка вернулась! — воскликнул отец, и его грубоватый голос прозвучал для неё самой нежной мелодией.

Мама, отложив вязание, распахнула руки. Широко, словно приглашая в объятия весь мир.

Девочка, вновь ставшая маленькой и беззащитной, издала короткий, счастливый крик и бросилась вперёд, преодолевая последние метры. Она влетела в объятия отца, как пушинка в гнездо. Его сильные, тёплые руки подхватили её, прижали к груди, где билось надёжное сердце. Мамины руки сомкнулись с другой стороны, ладонь нежно легла на затылок, прижимая к плечу. Она утонула в этом знакомом запахе — древесной стружки, травяного чая и маминых духов из сушёных лепестков.

Они качали её, смеясь и целуя в макушку, что-то нежно приговаривая. Девочка зажмурилась, впитывая каждую секунду: шероховатость отцовской рубахи, шелковистость маминых волос, их дыхание, тепло и любовь- осязаемые, живые, как само солнце.

Страх и боль отступили. Остались только дом, крыльцо, поле цветов и двое, державшие её так крепко, будто никогда не отпустят. Она была