Знахарь IV - Павел Шимуро

Аскер не задал ни одного лишнего вопроса. Поставил лампу на перила, сошёл с крыльца и зашагал к южной стене, и я пошёл за ним, и Кирена за мной, и Горт, бросивший склянки, и ещё двое из зелёных, которые спали у костра и вскочили от крика.

У южного участка Аскер остановился и прижал ухо к бревну. Я видел, как напряглись мышцы на его шее, как замерла грудная клетка — он задержал дыхание, слушая.

Скрежет тихий, методичный, идущий из-под земли. Как будто кто-то водил ногтями по доске, только звук шёл снизу, из-под фундамента, и он был не одиночным, а множественным, ведь десятки пальцев скребли грунт одновременно, и этот сухой, шуршащий хор пробирался сквозь дерево и камень, как грунтовая вода просачивается сквозь стену подвала.

Аскер отстранился от бревна. Его лицо в свете далёких углей было спокойным.

— Бран! — позвал он, не повышая голоса, но так, что его услышали на другом конце двора.

Тяжёлые шаги. Кузнец возник из темноты, как появляется медведь из чащи — сначала силуэт, потом массив плеч, потом лицо, плоское и широкое, с глазами, которые не моргали.

— Слышу, — сказал Бран раньше, чем Аскер успел заговорить. — С вечера слышу. Думал, мерещится. Не мерещится.

— Южный участок, — сказал Аскер. — Гнилое бревно, через которое Элис ушла. Насколько глубоко оно сидит?

Бран подошёл к стене, присел на корточки и провёл рукой по нижнему бревну. Его пальцы нашли щель, из которой сыпалась земля — мелкая, сухая, как песок в часах. Он покопал ногтем, и кусок коры отвалился вместе с комком грунта.

— На ладонь ушло, — сказал он. — Может, на полторы. Земля рыхлая — ежели так дальше пойдёт, к утру нижнее бревно провиснет. Подпорка изнутри не поможет — они не давят, они вынимают. Основание уходит, стенка сядет сама.

Аскер повернулся ко мне.

— Сколько их? Точно двадцать четыре?

Я положил ладонь на ближайший корень, торчавший из фундамента. Контакт, быстрое сканирование — маячки вспыхнули на карте восприятия, как точки на радаре.

— Двадцать четыре. Распределены равномерно. Шесть у южной стены, пять у западной, пять у восточной, четыре у северной, четыре у ворот.

— У ворот тоже?

— Тоже. Копают под створку.

Аскер помолчал три секунды, пять. Потом повернулся к Брану.

— Ров, который ты вырыл сегодня, какой глубины?

— По колено. Успели полосу в двадцать шагов, перед южной и западной.

— Углубить вдвое прямо сейчас — факелы, лопаты, всех, кого можешь поднять. Землю из рва на стену, засыпать подкоп обратно. Если они вынимают, мы засыпаем. Посмотрим, кто быстрее.

Бран кивнул и ушёл, и через минуту двор ожил. Лопаты, факелы, сонные голоса, ругань, хриплые команды. Кирена раздавала инструменты, Горт тащил мешки с землёй, которые дневная бригада оставила у стены. Люди работали в темноте, освещённые факелами, и их тени метались по стенам домов, как тени в пещере, и скрежет лопат по каменистому грунту мешался со скрежетом из-за стены, и на несколько секунд мне показалось, что вся деревня превратилась в один гигантский муравейник, где внутренние муравьи засыпают то, что внешние выкапывают, и эта гонка не имеет конца, потому что муравьи не устают.

Но люди устают, а обращённые нет.

Я стоял у стены, слушая ритм сорока восьми рук.

Сеть не штурмовала. Она не бросала свои марионетки на частокол, не пыталась выломать ворота — она просачивалась через самое слабое место медленно, терпеливо, с точностью, которой не обладает ни один живой человек, но обладает организм, для которого время не ресурс, а среда обитания.

Дрен крикнул сверху:

— Ещё двое вышли с юго-востока! Двадцать шесть теперь!

— Аскер, — позвал я.

Он стоял у ворот, наблюдая, как Бран организует ночную смену. Повернулся.

— Их становится больше. Двое подошли только что. Будут ещё — сеть стягивает всех, кого может, к деревне. Засыпка рва — это временная мера. Нужно другое решение.

— Какое? — спросил он.

— Я пока не знаю. Дай мне ночь.

Аскер кивнул и вернулся к воротам.

Я стоял у стены, прислонившись спиной к шершавому бревну, и чувствовал сквозь рубашку вибрацию, и тогда из-за стены, из карантинного лагеря, донёсся голос.

«Шестьдесят два!»

Я рванулся к щели в стене. По ту сторону, в лагере, у навеса красной зоны, горел единственный факел, и в его свете я увидел девочку — она сидела на шкуре, и её правый глаз был зажмурен, ведь ребёнок спал, правая половина тела расслаблена, рука безвольно лежала на коленях. Но левый глаз открыт — чёрный, с серебристыми прожилками, и он смотрел на восток, сквозь стены, сквозь лес, сквозь темноту.

«С юго-востока», — произнесла девочка, её губы двигались так, как будто половину лица парализовало, — «Три дня».

Дагон стоял рядом, не двигаясь. Ормен сидел у костра, обхватив колени, и его лицо было пустым, выгоревшим — лицом человека, который услышал сегодня слишком много.

Через три дня у стен Пепельного Корня будет не двадцать шесть, а почти девяносто.

Сто восемьдесят рук, скребущих землю в одном ритме без устали, без сна, без боли.

Я стоял у щели в стене и слушал, как Бран кричит на ночную смену, как лопаты вгрызаются в грунт, как Кирена тащит мешок с землёй, как младенец снова заплакал на чьих-то чужих руках. И под всеми этими звуками, под криками и скрежетом и плачем, я слышал его — ровный, механический, нечеловечески точный ритм сорока восьми рук, скребущих землю под стеной.

Глава 7

Я не спал.

За стеной скребли сорок восемь рук, и этот звук за ночь стал таким же привычным, как тиканье часов в ординаторской.

Факел в углу догорел до основания, и дом Наро был освещён только кристаллом, висящим на вбитом в стену колышке. Синий свет падал на стол, на склянки, на три ветки красножильника, отложенные вчера на верхнюю полку, и на два черепка, стоящие бок о бок у края стола.

Я встал с кровати, стараясь не разбудить Горта, который спал на полу, свернувшись калачиком на оленьей шкуре. Парень заснул три часа назад прямо за работой, и я не стал его будить, а просто накинул на плечи вторую шкуру и оставил. Его дыхание было ровным, глубоким, и в синем свете кристалла его лицо казалось моложе, чем есть.

Черепки ждали двенадцать часов. Я взял оба и поднёс