Узел - Олег Дмитриев

class="p1">Вечером следующего дня Рома прикатил меня на кладбище. Подумав, я решил, что это место больше любых других подходило под определение «то, где мы всегда встречались с Авдотьей Романовной».

Дошёл сперва до Кирюхи. Как обычно, оставив на граните открытую «маленькую» под кусочком ржаного. А на соседней светлой цветочнице — две белых розы. Я, как и раньше, знал, что под землёй тут никого нет. Но теперь совершенно точно знал, где именно есть.

Прошёл мимо молчаливых крестов и плит, мимо венков на свежих холмиках. И неторопливо, как раз в районе восемнадцати ноль-нуль, как говорил Иваныч, направился к той части, где, как теперь тоже совершенно был уверен, находилась ещё одна пустая могила.

— Молодой человек! Вы не поможете? — хрипловатый старческий голос, даже, я бы сказал, дряхлый, прозвучавший в кладбищенских сумерках, мог бы и напугать, пожалуй.

Я повернулся на звук. Там стояла высокая сухонькая старушка в каком-то замызганном длинном пуховике и сером платке. Очень похожем на тот, в каком я впервые увидел прабабушку.

— Чем могу быть полезен? — подойдя, уточнил я. Почему-то сбившись на старомодный язык.

— Там, видите ли, ветка упала на оградку. Никак не могу сдвинуть, — расстроенно объяснила она. И приняла предложенный мною локоть, вполне по-дворянски склонив голову, обозначив благодарность. А я смотрел на её следы, что вели с той стороны, от края кладбища. Только в одну сторону вели, сюда.

— А Владимир Ипатьевич там, Ефросинья, виноват, не знаю Вашего отчества? — спокойно сказал Миха Петля. Снова ведя по погосту под руку покойницу. Это становилось уже даже не смешно.

— А ты шустрый мальчик, Миша, — из-под платка полоснул взгляд голубых когда-то, а сейчас почти прозрачных глаз. Я сделал вид, что не заметил. — Дуня говорила, а мы, выходит, зря не верили ей?

Я молчал, продолжая неторопливо шагать по её же следам. Давая понять, что ответа на поставленный вопрос так и не получил.

— И с характером, глянь-ка! И осанка какая, ты посмотри. Дроздовец! А сам на Каппеля похож, Владимира Оскаровича. Только ты волосом потемнее, да ростом он пониже был, — она говорила мирно, легко. Но почему-то казалось, что хриплым рыком скомандовать «К стенке!» ей тоже не составляло особого труда.

— Там, там и Владимир Ипатьевич, и Дунька там. А я Евфросиния Павловна, но ты уж, внучок, бабой Фросей зови, мне так привычнее, — пробурчала она, так и не дождавшись ответа от меня.

— Хорошо, баба Фрося. А далеко нам? — ровным и скучным голосом спросил я.

— Почти пришли уж. Нет, ты гляди на него, как деревянный! Ты в каких частях служил, говоришь? — легонько дёрнула она меня за рукав, обозначая, видимо, живейший интерес.

— Я не говорил, Евфросиния Павловна, — до отвращения светски и вежливо ответил Миха Петля, видимо, всё ещё не утративший способности держать лицо. Хотя были все шансы.

— Ну, орёл, орё-о-ол… Вон, видишь, склепик по правую руку? Туда нам, — помолчав, сообщила она. Прозвучало это на тёмном кладбище, в старом и пустынном его уголке, тревожно, конечно. Но мне страшно уже не было.

«Склепик» вблизи оказался мраморным сооружением, а не бетонной будкой, как казалось издалека, размером чуть меньше автобусной остановки, и пониже. Старинного вида надпись на потемневшей и позеленевшей бронзовой табличке сообщала, что здесь, под липами, нашёл последний приют губернский предводитель дворянства Бакунин Ипатий Павлович, и что произошло сие печальное событие в году 1899 от Рождества Христова. Надпись была сделана на русском и французском языках. Бабушка вежливо подождала, пока я ознакомлюсь с памятником истории и просто памятником. А потом легко толкнула плиту фасада. Которая так же легко открылась, и из-за неё выглянул тёплый свет, крайне неожиданный на пустынном и сумрачном по вечернему времени кладбище.

— Иди уж, не май месяц, чай. Напустим холоду — опять брюзжать начнут, пни старые, — довольно противоречиво и тоже вполне брюзгливым старым голосом велела баба Фрося.

Я глубоко вздохнул и шагнул в чужую могилу. Вернее, склеп, но смысл и символизм поступка названия вряд ли меняли. Да, если бы это было в кино — получилось бы очень напряжённо. Можно было бы, наверное, оборвать тревожную музыку на полутоне, или наоборот дать резкий скрипичный вскрик на высоких нотах. Но и внутри, и вокруг было тихо. Как на кладбище.

В помещении не было гроба, алтаря, оплывших свечей и людей в балахонах. Никаких о́бразов, что подсовывали обе памяти, настроившиеся на лад старых голливудских ужастиков. Но увиденное поразило ничуть не меньше.

Посередине стоял складной столик, а вокруг четыре креслица-шезлонга, тоже складных. Простых, из белых трубок и туго натянутого полотна кораллового оттенка, но чуть выцветшего. Это на тех, что стояли пустыми. Надо полагать, остальные тоже были такими же. Обстановка здесь была довольно спартанской, и ожидать разнообразия в деталях интерьера вряд ли стоило бы. Старуха в пуховике обошла меня, застывшего на входе, и шагнула к дальнему правому креслу, на ходу расстёгивая одной рукой молнию, а другой распутывая платок на голове.

— Ушлый, Дунь. Враз выкупил меня, зря я тебе не верила, — без удовольствия сказала она товарищу покойному судмедэксперту, бабуле-генералу-лейтенанту.

— А ты как хотела, Фрось? Он наполовину Гневышев, а на вторую Петелин. А у нас, сама знаешь, не у Пронькиных! — отозвалась прабабка. И в голосе её явственно чувствовалась гордость. И заинтересованность. — Как было дело-то?

— Да я ему давай с порога арапа заправлять: «ай, юноша, помогите бабушке, там ветка упала на могилку, мне одной не сладить!», — театрально завела устроившаяся в кресле Евфросиния. — А он, внучок твой, меня хвать под локоток, как в тридцатых. И доверительно так на ухо мне: «А Владимир Ипатьевич уже прибыли-с?».

Старик, одетый как-то вовсе уж затрапезно, в старый зимний камуфляж и битые молью валенки с калошами, закашлялся. Принимая во внимание то, что он в этот момент закусывал какой-то тёмный напиток долькой апельсина, я ему даже посочувствовал.

— Молодцом, Мишаня, молодцом! Первое впечатление второй раз не произвести, как пан Вацлав говорил, — похвалила бабуля. — Садись давай. Правды-то нету не только в ногах, но сидя хоть беседовать удобнее. Угостишься?

— За рулём, бабуль. А это шпроты у вас? Передай, пожалуйста, — попросил я голосом, в котором свой собственный узнал с большим удивлением.

— Хорош, однако, — неожиданным густым басом прогудел откашлявшийся-таки старик.

Он был совершенно лысым, но с приличной