Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

И уйти?

Просто взять и уйти?

— Не знаю, — просто ответила Мора. — Ищи.

Ищи-свищи. И ведь вариантов особо не остаётся. Но что бы тут ни произошло, это закрыло пусть Философам. Машину они бы точно не бросили. Тогда почему?

Савку с матушкой они нашли, там, поверху. Книгу добыли. Подвал? Скорее всего обыскивали. Но ничего не отыскали. Это с той стороны, с наружной? А вот с этой?

Дорогу потеряли?

Да, но когда установка взорвалась, то взяли и нашли?

Или папенька поставил защиту? Как? И какую?

И что стало с ним самим.

Он ведь тоже не вернулся, ни к своей машине, ни к пленникам. Почему? Не смог? Погиб? Но как-то так, что его душа прошла мимо хозяйки этих мест?

Чтоб…

Надо Ванечку искать.

И дом с павлинами.

— Спасибо, — повторил я, снова кланяясь Море. — За помощь. И я помню, что обещал. Ищу. И не только я теперь ищу, но это сложно. Нет, я не отступлюсь. Просто нужно время.

— Тебя никто и не торопит, — Мора подхватила снежинку. — Время ещё есть.

Утешает.

— Возьми, — она протянула снежинку. — Съешь.

Не то, чтобы я против. Какой нормальный человек не ел в своё время снег? Но эта…

— Не тебе. Теням.

Снежинка растаяла на языке, опалив льдом, но внутри холод обернулся жаром. Теням и вправду досталось. Надеюсь, поможет.

— Спасибо.

— Не за что. Вы, люди, интересные.

Как-то это было задумчиво сказано. И не буду врать, что сильно порадовало.

— Мы не специально. Как-то само получается.

Пауза затягивалась. И становилось несколько неловко. А ещё немного не по себе. Вдруг я здесь навсегда? На этих вот бескрайних пустошах, где бы они ни находились.

— Если… это всё, то, может, вернёшь? К остальным? А то в гостях, конечно, хорошо, но дома как-то всяко лучше. Это не я. Это люди говорят. Мудрость народная.

От её смеха начинается метель, и снег поднимается с земли, белым полотном, спеша захлестнуть меня. А когда отступает, я снова вижу равнину. Но по ней носится, поднимая белые клубы, костяной пес, а за ним — Димка, разом растерявший прежний свой аристократический лоск.

— Эй, в доногялки играете? — я махнул рукой, привлекая внимания. И ко мне повернулись оба. И одновременно.

И глаза у обоих красные, яркие.

Чтоб вас.

Прямо тянет попроситься обратно.

— Савка! — Димка подпрыгнул от радости и, зачерпнув горсть снега, смял. — А мы вот… побегать решили.

— Ар! — согласился с ним Зевс. Голос у умертвия оказался громким, трубным.

Выразительным.

Интересно, там же ж одни кости. Как оно гавкает-то?

— Как вы тут?

Вроде целы. И Димка вон снежок лепит. А Зевс смотрит, перебирая лапами, пританцовывая, как собака, которая понимает, что вот-вот начнётся игра. И с трудом сдерживается, чтобы не поторопить хозяина.

— Отлично. Хотя не очень понимаю, где мы, но хозяйка славная.

— Познакомились?

— Ага, — Димка зачерпнул горсть снега. — Она Зевса подлечила. И мне вот что дала.

Снежок полетел куда-то вдаль, увлекая за собой умертвие, а Димка вытащил веревочку, на которой болтался крохотный череп. Вороний? Нет, вроде без клюва, но с клыками. Даже не хочется выяснять, чей.

— Если подарила, то носи, — серьёзно сказал я. — Желательно, не снимая.

— Да. Я понимаю, что это всё… — он обвёл руками. — Что это место не для людей. Но здесь спокойно.

Некроманты, что с них взять.

— Ар-х! — рявкнул Зевс в никуда, и следом появился Шувалов-старший, который потрепал зверюгу по загривку. А нам кивнул и с видом таким, будто всё-то идёт по плану. Конечно, оно по плану, знать бы ещё, чей это план.

Позже и Тимоха нашёлся.

Причём Бучи видно не было, да и я своих теней не то, чтобы вовсе не ощущал, скорее было такое чувство, что они находятся где-то очень и очень далеко. Тимоха сидел под деревом, которое появилось вместе с ним. Ствол поднимался, закручиваясь штопором, укладывая одну кривую ветвь за другой. Светлая кора поблескивала, точно льдом облитая, а с ветвей спускались тонкие красные ленточки. И цвет этот казался невыносимо ярким, аж глазам смотреть было больно.

Тимоха открыл глаза и поднялся.

И вытащил ленту из кармана, чтобы повязать на ветвь.

Мишку услышали по шагам. Снег здешний скрипел, точно предупреждая.

Ну а последними нашлись Карп Евстратович и Николя, когда уже мир окружающий начал бледнеть и размываться. Он истаивал, как это случается со сном, отставляя после себя странное ощущение спутанного сознания, не способного различить, что из того, что вокруг, настоящее, а что — лишь привиделось.

Выдох.

И снежинки искрятся.

Вдох. И уже не снежинки, а пыль. Красное — кровь, что идёт из носа Карпа Евстратовича, а Николя этот нос зажимает, бормоча что-то под нос, наверняка матерное.

Такое же и у меня на языке крутилось.

Но…

Зато я слышу тени. И ворчание Тьмы, и Призрака, который свернулся клубком в уголке и, растопырив подранные крылья, тихонько хныкал от обиды и боли. А Тьма клубилась, пытаясь затянуть раны, причём скорее его, чем свои. И сила, та, подаренная Морой, потекла к ним.

— Думаю, — Тимохин голос был глух и странен. — Нам стоит убраться отсюда.

Стоит.

И никто не пожелал спорить.

Там, снаружи, пахло осенью.

Она пришла и как-то вдруг. И в воздухе заблестели нити паутины. Бросился в глаза желтый лист у забора. Пахло то ли яблоками, то ли мёдом. Самую малость — свежим деревом, нагретым осенним солнцем. И этот запах, тягучий, живой, манил. Я прислонился щекой к дверному косяку, закрыл глаза и стоял, спрятав руки в подмышки.

А никто не мешал.

Я слышал, как дышит рядом Мишка. Он стоял в шаге всего, прислонившись к стене спиной, запрокинув голову и хватая этот сладкий осенний воздух губами. Воздух проникал, выталкивая из лёгких остатки мёртвой силы.

— Эй, — грубый голос заставил очнуться и повернуться. — Шли б вы отсюдова!

Солнце всё же слишком яркое.

Или та сторона слишком уж не для людей, потому что пришлось прикрыть глаза ладонью, защищаясь от света. И всё одно поплыло, растянулось, и люди у калитки показались одним сплошным пятном.

На мгновенье.

Потом пятно разбилось на несколько поменьше.

— Полиция, — произнёс Карп Евстратович хрипло, но, кажется, не убедил.

Люди.

Раз,