32 фуэте - Ха Ынгён

– Не выбрасывайте. Дайте его мне!

Медсестра с озадаченным видом положила окровавленный осколок на марлю и передала его Суён. Та поджала губы и внимательно посмотрела на него. Он оказался длинным, примерно с половину большого пальца. Все время, пока Суён танцевала, он все глубже впивался в ее плоть. Чем более энергичными были движения, тем сильнее.

Когда Суён рассматривала осколок, на ее глаза навернулись слезы. Она увидела знакомый красно-синий узор. Если посмотреть на него издалека, цвет будет ярко-фиолетовым. Как витраж в капелле Сент-Шапель в Париже, куда они однажды ездили вместе с Ёнджо.

– Как вы себя чувствуете? – спросила медсестра, обращаясь к разрыдавшейся Суён.

Девушка, продолжая плакать, только покачала головой. Медсестра взглянула на нее с жалостью.

– Не волнуйтесь так сильно. После лечения вы снова сможете танцевать.

В ту ночь Суён пришлось хромать домой с забинтованной ногой. Ёнджо уже была там.

– Суён, как ты? Прости, что не смогла поехать с тобой в больницу. Я искала тебя, но тебя уже увезли.

Суён молча смерила Ёнджо холодным взглядом. На мгновение в глазах подруги отразилась тревога, но затем к ней вернулось спокойствие, и она начала оглядывать ногу Суён, соболезнуя ей. Глядя на Ёнджо, та подумала об осколке, который лежал у нее в сумке, завернутый в марлю, и ничего не сказала.

Но через некоторое время, собирая вещи, чтобы вернуться домой, она все же спросила Ёнджо:

– Почему… ты так поступила?

Та просто растерянно уставилась на Суён, не понимая, о чем она говорит.

– Похоже, из моей стопы вытащили осколок витража капеллы Сент-Шапель в Париже…

Ёнджо похолодела.

– Или вазы, которую я тебе подарила, – закончила фразу Суён и посмотрела на подругу.

Та опустила голову и пробормотала:

– Суён, прости… Похоже, я сошла с ума. Я правда была тогда не в себе.

Суён с презрением посмотрела на Ёнджо, плечи которой уже тряслись от рыданий, и, прежде чем выйти из дома, обернулась и добавила:

– Я это так просто не оставлю. Но подожду лучшего момента – когда твоя карьера пойдет на взлет!

Вернувшись в Корею, Суён некоторое время преподавала балет детям, а потом вышла замуж за Тхэёна и предложила ему зачать ребенка, но не естественным путем, а искусственным, из пробирки. Из-за той травмы ее жизненные планы кардинально изменились. Теперь она решила, что родит дочь и сделает из нее балерину вместо себя. Лучшую в мире балерину. Даже если придется немного изменить геном ребенка. Причина, способная убедить Тхэёна, лежала на поверхности: плохие гены по материнской линии Суён, которые ни в коем случае нельзя было передать ребенку. Она отчаянно твердила о необходимости еще на стадии эмбриона удалить возможные генетические мутации, которые потенциально могут впоследствии развиться в рак груди или яичников.

Сначала Тхэён был против, но затем поддался на уговоры жены. Отношения между ними начали ухудшаться уже после рождения Джены. Из-за суровых воспитательных методов Суён супруги не могли прожить без ссор ни дня.

Несколько лет спустя Суён снова встретила Ёнджо. Это случилось, когда бывшая подруга в честь своего возвращения в Корею танцевала главную партию в «Лебедином озере» в постановке Сеульского городского балета. Увидев идущую к ней с букетом цветов Суён, Ёнджо не могла скрыть удивления. Но никаких признаков враждебности не было. Поздравление Суён казалось искренним. После этого они время от времени общались, как будто ничего не произошло. Суён всегда звонила первой.

А когда Джена была на четвертом году обучения в балетной школе, Суён снова пришла к Ёнджо. На этот раз прямиком в ее кабинет.

– Проходи!

Ёнджо, которая стала выглядеть гораздо утонченней, чем раньше, поприветствовала Суён лучезарной улыбкой. Та, старясь не поддаваться эмоциям бывшей подруги, спокойно заговорила севшим голосом:

– Я пришла к тебе попросить об одолжении.

Ёнджо посмотрела в лицо Суён и спросила:

– Вот как? И чего ты хочешь?

– Возьми Джену в Сеульский городской балет.

Ёнджо переменилась в лице, не пытаясь скрыть своего замешательства.

– Пусть мы и подруги, но даже так эта просьба звучит довольно дерзко. Не находишь?

Несмотря на полный неприязни вопрос Ёнджо, Суён не сдавалась.

– Прошу тебя. Уйдя из балета, я жила только ради Джены. Ты ведь можешь это сделать.

Только тогда Ёнджо пристально взглянула на Суён.

– Джена прекрасно танцует, поэтому скоро она сможет присоединиться к нашей труппе своими силами. Я слышала, что в балетной школе все считают ее лучшей ученицей. Прямо как тебя.

– Нет, так не получится, – Суён перебила Ёнджо. – Моя дочь была генетически модифицирована.

Ёнджо изумленно вскинула на нее взгляд и, покачав головой, твердо сказала:

– Не могу. Это противоречит как моим личным убеждениям, так и правилам нашей балетной труппы.

Суён смотрела прямо на нее, полыхая от гнева.

– Личным убеждениям? Кто подложил мне в пуант осколок вазы? Как ты можешь после этого говорить о каких-то убеждениях?

Ёнджо побледнела и задрожала.

– Ты сделала это ради собственных амбиций и успеха, – закричала Суён, – а теперь не можешь выполнить даже простую просьбу? Как вообще можно было так поступить с человеком, с которым делишь кров и пищу?

В кабинете повисла тишина. Ёнджо опустила глаза и тихо проговорила:

– Суён, прости… Я очень, очень виновата перед тобой.

– Опять заладила! Слышать этого не хочу!

– Но это уже в прошлом, – пыталась оправдаться бывшая подруга. – Ты ведь звонила мне так, будто ничего не произошло. Так что ты сама не лучше!

– Нет. Я никогда не думала, что между нами ничего не произошло. Балет был всей моей жизнью! Больше всего на свете я хотела только танцевать.

Глаза Ёнджо тоже запылали гневом.

– И что ты предлагаешь сейчас?

– Прими Джену в Сеульский городской балет. Тогда, возможно, я смогу тебя простить. Теперь Джена – вся моя жизнь. Я хочу собственными глазами наблюдать за ее успехами.

Суён молча смотрела на рыдающую Ёнджо. Она не чувствовала по отношению к бывшей подруге ни капли раскаяния или сочувствия.

Наконец Суён завершила видеозвонок, отключив связь. Чтобы больше никогда не встречаться с Ёнджо ни при каких обстоятельствах.

Глава 24

Больше двух тысяч зрителей собралось на премьеру балета «Жизель». Начинается второй акт, и под тревожную мелодию на темную сцену, освещенную лишь сиянием луны, выбегает солист. Он смотрит на могилу своей возлюбленной взглядом, полным печали. Он полон отчаяния, но внезапно появившаяся деревенская молодежь оттаскивает его прочь, во мрак кулис. Призрак Жизели в белом полупрозрачном одеянии и