Ученица сильнейшего мага - Екатерина Политова

class="p1">Тьма на картине начала двигаться, не давая отвести взгляд, не отпуская из цепких магических лап. Пространство перед глазами заколыхалось, словно рябь на воде, и вдруг силуэт на полотне обернулся. Взгляд фигуры был пустым, но полным чего-то древнего, бездонного, как будто в нём было заключено всё знание и боль мира. А вот лица фигуры я не запомнила.

Картина затягивала меня, раскрывая слой за слоем. Я не могла отойти, и каждый слой тьмы был ещё одной захваченной эмоцией, от которой сердце сжималось. Но образов я не видела, только отголоски воспоминаний, которые мне не суждено было понять.

Сквозь темноту я уловила оттенки совсем других чувств: смирение, покорность судьбе и любовь… с привкусом потерянной надежды, будто связь души и сердца была разорвана.

Я почувствовала резкий рывок - сильные руки обхватили и вырвали из этого зыбкого, живого ужаса. Я увидела Адама. Его лицо застыло в гневе, но глаза выражали что-то гораздо более глубокое и свирепое. Он прижимал меня к себе так крепко, будто боялся, что тьма утащит обратно. Ладонями обхватив моё лицо, он взглядывался мне в глаза.

— Ты хоть представляешь во что могла влезть? — процедил он, его голос дрожал от сдерживаемой ярости.

Я не понимала, зачем всё это было заперто в картине, но чувствовала, что это что-то очень личное. Чужие эмоции во мне начали растворяться, едва меня от них оторвали. Но осознавала всё вокруг я с трудом.

— Как ты вообще умудрилась… Она не должна была на тебя реагировать.

Я попыталась заговорить, но дыхание сбивалось. Хотела спросить. Хотела потребовать ответов. Ректор отвел меня в другой угол кабинета и нажав на плечо усадил в кресло в углу. Затем он снял картину и поставил на пол, изображением к стене. Его движения были резкими дергаными. Я таким его ещё не видела. Когда он встретил собственного отца - там была холодная злость, а сейчас... с ним происходило другое.

Он вновь навис надо мной.

— Никогда не прикасайся к чужим вещам в чужих кабинетах, — процедил он сквозь сжатые зубы.

Ррайз шокировано за нами наблюдал, то и дело поворачивая голову то вправо то влево. Фамильяр явно не понимал, что произошло. Я сжала руками виски, чтобы всё-всё-всё выкинуть из головы.

— Что это за чертовщина? — спросила я, глядя на ректора и вдруг осознала, что он ведь может и ответить сейчас. А если и ответит, что я буду делать с этими черными тайнами? Хочу ли я реально знать секреты Адама фон Кирса, который молча и терпеливо сейчас смотрел на меня сверху вниз.

— Нет. Не хочу знать, — прошептала я, пытаясь отогнать от себя воспоминания о чужих эмоциях.

— Мне жаль, что с тобой это произошло. Картина не должна была на тебя реагировать, даже если бы ты к ней прикоснулась, — его голос прозвучал непривычно мягко, но это лишь подчеркнуло всю серьезность того что произошло.

Конечно, если бы эта вещь представляла опасность для окружающих, он не держал бы её в кабинете у всех на виду. Но почему я? Почему именно я столкнулась с его тайной? Его слова повисли в тишине. Я поняла, что увидела за его ледяной маской что-то человеческое, едва уловимое, но настоящее. Что-то, что он явно не собирался показывать никому, в особенности мне.

Я отвела взгляд, пытаясь осознать всё, что только что почувствовала. Эти эмоции, это было мучительное, упрямое одиночество человека, отрезанного от всего живого. Глухое, глубокое чувство… Оно было слишком настоящим, слишком тяжёлым, чтобы быть фальшивым. Но почему всё это было в картине? Неужели эти чувства для него так невыносимы?

В голове пронеслись слова Глории: “...что если ты, узнаешь, что он чудовище? Что тогда? Для тебя не изменится ровным счетом ничего”.

Я вспомнила черное зеркало в подвале лаборатории и мне показалось, что картина похоже на тот артефакт - черное полотно хранящее в себе силу тьмы и отделяющее сознание от тела. Но вместе с этим память принесла и кое что ещё: момент, когда он остановил ученого в лаборатории и что-то сжег, момент, когда он грубо приказал ему забыть… Словно знал обо мне куда больше, чем я сама о себе знаю. Но ведь теперь и я кое-что знаю о нем. Кое-что, что он мне показывать не хотел.

Я подняла взгляд на него, всё ещё стоящего рядом, на этого замкнутого, опасного человека, который сейчас смотрел на меня с почти непроницаемым выражением лица.

Слова сами сорвались с губ:

— Вы знали обо мне… до того, как пробудилась моя сила? Что вы знаете обо мне на самом деле? Я заслужила честный ответ, ректор. Со мной что-то не так, раз картина на меня отреагировала?

Адам фон Кирс тихо велел Ррайзу разобраться с документами на секретарском столе, и фамильяр, не задавая лишних вопросов, тут же вышел плотно закрыв за собой дверь. В кабинете воцарилась тишина и я ощутила, как напряжение вокруг только нарастает.

Ректор молча подтянул к себе другое кресло и сел напротив меня. Некоторое время он просто смотрел, как будто тщательно взвешивал слова. Белая прядь упала ему на лицо, но он ее будто не замечал.

— Ты права, — наконец произнес ректор фон Кирс, его голос был низким и сдержанным. — Я знал о тебе до того, как твоя сила пробудилась. Скажем так, у меня есть источники, которые намекают на такие пробуждения задолго до их появления. И твоя магия, Аннабель, одна из самых редких и сложных. Она… не совсем как у других, и требует особого подхода, в королевстве не хотят её потерять или заблокировать, — его голос был жестким и от этих слов меня охватило беспокойство.

— Что с моей магией не так? Это из-за стихии? Или из-за двух типов созидателя и разрушителя? — едва слышно спросила я, сжав руки на подлокотниках.

Адам чуть наклонился, уперев локти в колени, не отводя от меня взгляда.

— Из-за всего, Аннабель. У тебя врожденная чувствительность к магическим источникам, к артефактам и вещам, что сохраняют силу.Одна из моих целей изучить и подтвердить эту особенность у магов склонных к стихии воздуха. Твоя магия уникальна со всех сторон, как ни посмотри. Я скажу тебе честно, твои способности развиваются быстрее, чем мы предполагали. И с браслетами эту картину ты не должна была почувствовать. Иначе она бы тут не висела, — он устало провел ладонью по волосам и